ПАЛЫЧ

 

Как-то я был приглашен в одну парижскую библиотеку, не поверите, для передачи им моей книги. Акт сей происходил в зале, на стенах которого висели портреты Гоголя, Чехова, Лермонтова и Грибоедова. Я представил их беседу в момент моего появления.

Гоголь. Палыч? Палыч, ты спишь?

Чехов. Нет, боюсь заснуть и быть похороненным заживо.

Гоголь. Очень смешно, особенно в сотый раз. Палыч, это что за франт?

Чехов. Ох, не спрашивай. Это, язык не поворачивается сказать, – писатель.

Лермонтов. Дайте я его застрелю.

Гоголь. Хороший?

Чехов. Нет. Модный. Хлестаков от литературы.

Лермонтов. Тем более дайте я его застрелю.

Гоголь. То есть плохой. А чего его к нам привели?

Чехов. Говорю же, модный, без мыла в любую библиотеку влезет.

Лермонтов. Ну дайте же я его застрелю!!!

Грибоедов. Мишенька, вы бы лучше Мартынова застрелили. Николай Васильевич, тут такое дело, Палыч его не любит. Его в шутку с ним сравнили, он уже три недели не спит. Все перечитал. Ночами только и слышу «какой ужас, какая бездарность»…

Чехов. Вот вас, Александр-Сергеевич-да-не-тот, забыли спросить, что я ночами делаю.

Лермонтов. Можно я застрелю сначала Грибоедова и потом этого… Как, кстати, его?

Чехов. Цыпкин.

Грибоедов. Вот видите, как хорошо осведомлен.

Гоголь. Фамилия, конечно, как бы так помягче сказать, не писательская… Мне бы его в «Души мертвые». Он что, не мог псевдоним взять, что ли?

Грибоедов. Он следующую книгу как раз собирается подписать «Не-Чехов».

Чехов. Что?! Дайте я его застрелю!

Лермонтов. Палыч, вы промахнетесь, у вас зрение. Дайте я.

Чехов. Кто бы говорил?! Дайте мне пистолет! Убью наглеца!

Грибоедов. Да пошутил я! Вот ведь как задел! Да что вы к парню пристали? Он в свободное от работы время пишет что-то там – и всё.

Чехов. И кем он работает, интересно мне знать? Врачом? Инженером? Уверен, что нет. Думаю, какой-нибудь профессиональный прохвост.

Грибоедов. Пиарщик.

Лермонтов. Дайте я его все-таки застрелю! А что это, кстати?

Гоголь. Как? Кем?

Чехов. Вот. Я же говорил. Гнуснейшая профессия.

Грибоедов. Ну это как дипломат, только вообще без принципов. Работает за деньги на кого угодно. Делает популярным.

Лермонтов. Дайте…

Гоголь. Мишенька, да уймитесь вы. Сочините эпиграмму – и будет с вас. Александр Сергеевич, а о чем он пишет?

Грибоедов. О бабах.

Лермонтов. Дайте я его застрелю!

Гоголь. О бабах? Так это же чудесно.

Грибоедов. Ну сам он, конечно, говорит, что это, дескать, метафора, что на самом деле пишет о смысле жизни, но в действительности о бабах. Местами неплохо. Иногда очень смешно. Даже Палыч смеялся. Я слышал.

Чехов. Я кашлял. Ничего уж очень смешного там нет. Так. Анекдотцы.

Гоголь. Надо почитать. Раз уж Палыч его так не любит. Тем более о бабах. О чем нам здесь еще читать.

Чехов. Ты бы, Николай Васильевич, настоящего Александра Сергеевича почитал о бабах, а не этого… калифа на час. Его пусть, вон, ненастоящий читает. Защитник нашелся.

Гоголь. А я, знаете, прочту, пожалуй. Я иногда жалею, что о бабах не так много написал. А ведь были бабы в жизни, э-э-эх…

Грибоедов. Мы все жалеем.

Чехов. Не травите душу! Черт с ним, с Цыпкиным. Вот, помнится, еду я из Москвы с дамой в купе…

Лермонтов. Ну всё. Пропал вечер. Палыч, давайте в подробностях.

Чехов. И вот…

Грибоедов. Цыпкин… Цыпкин!..

Цыпкин. Да, Александр Сергеевич!

Грибоедов. Да не кричи ты, бестолочь, услышат все! Ты это, голубчик, не пиши о смысле жизни, не твое это. Я тебя очень прошу, пиши о бабах. Успеешь о смысле. А даже если не успеешь – без тебя уже написали столько, что нет сил читать. А вот о бабах – ты нас тут всех порадуешь, даже Палыча.

Мы ждем.

 

«Девочка, которая всегда смеялась последней»

Неприятный разговор. Сложный. Каждый вечер откладываешь его, и поэтому дни начинают лететь с особенной скоростью. И вроде бы вменяемый адекватный мужчина, должен понимать, что сама собой ситуация не разрулится, не прилетит волшебник в голубом вертолете и не объяснит жене, что он хочет с ней развестись, потому что полюбил другую. А здорово бы было, да. Вернулся домой. Жена ждет его с праздничным ужином и словами: «Ты не представляешь, как я рада, что ты наконец нашел свою любовь! Мы прожили несколько прекрасных лет, останемся друзьями, желаю счастья». Но так бывает только в галлюцинациях на фоне передозировки. В реальности нужно собраться и как-то начать.
– Наташ, хотел поговорить.
Тридцатипятилетний Григорий Розин выбрал, честно признаемся, не самое лучшее время и место для объявления жене новой вводной относительно их дальнейшей жизни. Супруги с шестилетним стажем лежали в постели, на часах торжественно застыло 23.59. Через минуту наступит понедельник, и длинные майские выходные превратятся в тыкву.
– Гриня, ты чего так торжественно? – Наташа копалась в телефоне. – Что случилось?
– Ну, у меня новости не самые хорошие.
– Так. Ты меня пугаешь. У тебя со здоровьем что-то?!
Наташа любила мужа, ну точнее, он был для нее самым близким человеком, лучшим другом, родной душой, поэтому она переживала из-за любых с ним связанных пустяков. Такая безусловная, безграничная привязанность. Чего только не выдумает женская душа, когда осознает, что самой банальной (простите за этот термин, но нет его точнее) «бабской» любви к мужчине нет, а муж он прекрасный. С первого класса нам твердят «страсть проходит, а хорошего человека днем с огнем не найдешь». Вот мы и ведемся на эту мистификацию.
Во взгляде жены Гриша увидел такую искреннюю тревогу, рука, обнявшая его, была такой теплой и родной, что он в очередной раз струсил.
– Нет, ну что ты! Я про Алика, точнее, про его ненормальную Яну: они все-таки собираются к нам в Аликанте вдвоем, опять сошлись.
Квартира в Аликанте. Многие сейчас улыбнулись, да. В нефтяные годы ручейки маслянистой жидкости, в которую когда-то превратились динозавры, растеклись по всей стране, и самые обычные люди вдруг начали мечтать. Забавно, что строй в России меняется, а грезы остаются однотипными. Дети тех, кто клал жизнь ради шести соток на озере, видели во сне пятьдесят метров на Средиземном море. В такой недвижимости нет ничего плохого, кроме одного. Она становится новым членом семьи, ее нужно навещать всякий раз, когда появилось время, и не важно, хочешь ты этого или не хочешь. Перед вами весь мир – от закатов Венеции до восходов Амстердама, – но ты едешь в Аликанте, потому что КУПЛЕНО. Надо использовать. Постепенно начинаешь ненавидеть свое рабство всей душой и пытаешься затащить в свою тюрьму друзей.
«Да зачем ехать в Турцию, давайте к нам в Аликанте! Отдадим вам большую комнату, прекрасно проведем время!» – именно этими словами открываются обычно ворота в настоящий ад, ведь на них почему-то отзываются самые тяжелые в общении друзья, и именно те, которые будут теперь пользоваться вашей квартирой, как своей, в любое время года. А отказать уже сложно. Неудобно же.
Наташа еле отошла от предыдущей поездки с Аликом и его подругой, поэтому от такой новости мгновенно вспыхнула:
– Гриш, ну ты помнишь прошлое лето?! Не ты ли уехал раньше меня? Только не надо мне в уши лить про работу. Ты сбежал. Можешь своему другу прямо сказать, что он – велкам, а она – нет! Хочешь, я скажу?
Муж пробурчал:
– Не надо.
Наташу умиляли даже слабости, поэтому моментально переключилась на ласковый тон:
– Я тебя понимаю, тебе ругаться не хочется, но иногда нужно уметь сказать «нет». Что за привычка по отношению ко всем быть милым и пушистым?!
Гриша молчал и смотрел в сторону. Он ненавидел конфликты. Наташа поняла, что проще все решить самой.
– Хорошо, это твой друг, тебе сложно, я сама скажу Алику, пусть считает меня мегерой. Давай спать, не переживай, я со всем разберусь.
Гриша кивком согласился и так расстроился от предстоящей разборки с Аликом, что забыл грядущий развод, а значит, проблема отпуска в Аликанте с мозговыносящей Яной отпадет сама собой. Пока в его голове происходила логическая битва, Наташа обняла Гришу и уснула.
Утром он пошел гулять с собакой и набрал Алису. Бассет по имени Тор услышал прерывистое:
– Нет, не поговорил, ну не смог, не вешай трубку!.. Мне тяжело!.. Нет, не люблю, ну по-человечески, конечно, она для меня друг, родной человек, я не могу так просто взять и отрубить. Ну ты пойми, я для Наташи всё… Откуда я знаю?! Мы шесть лет вместе, знаю уж как-нибудь! Ну какие деньги… ну что-что… Я ей всё отдам, уйду с одним чемоданом. Тора даже ей оставлю, она его так любит. Ну ты что, просто нужно подходящий момент выбрать. Ну конечно, я тебя люблю! Не говори так! Да, я трус. Тебе легче от этого? Всё. Я обещаю. Сегодня! Как поговорю, сразу напишу.
Почти в это же время кот Арзамас, проживавший у Гриши с Наташей, но не требовавший прогулок, услышал другой занятный разговор. Его хозяйка жарила омлет и параллельно оправдывалась:
– Ну малыш, ну что ты меня торопишь… Такой разговор требует особенного момента. Честно скажу, я просто не представляю, что с Гришей будет. Он без меня как без рук, он вообще к жизни не очень приспособлен, и мне нужно как-то все это продумать… Ну подожди, ну… Да, я трушу. Как тебе не стыдно, какие деньги, какая квартира?! Я соберу вещи и уйду, даже Тора ему оставлю… Нет, это же совсем жестоко, он его так любит. Господи, лучше бы он был скотиной, проще было бы развестись. Что?! Да о чем ты говоришь, кто у него может быть, он святой человек, в этом и проблема, как можно спать со святым… Нет. Это не так! Это не мой эгоизм, он мне не дороже, чем ты! Ну хватит! Я тебя люблю как никого в жизни. Ну ты пойми, мне не только нужно сказать, что ухожу, но и к кому… А как я могу не сказать? Нет, он имеет право знать. Он прекрасный человек, я от него получала только хорошее, и он заслужил честность. Ты сейчас серьезно? То есть либо сегодня я говорю, либо всё? Хорошо, я тебя поняла. Нет, ну ты тоже имеешь на это право, да, я понимаю, что тебе больно каждый день. Прости. Правда, прости, я что-то не о том думаю. Справится он без меня, мужик все-таки. Да обещаю.
Омлет сгорел. Гриша вернулся и пошел мыть Тору лапы. Еще раз подумал, с кем останется собака после их развода, и убедил себя, что по-мужски будет оставить пса жене. Наташа зашла в ванную, увидела эту трогательную до боли в груди картину и утвердилась в мысли не разрушать их мужскую дружбу. Умеющий читать мысли кот Арзамас был уязвлен в самое сердце. О нем в этом контексте вообще не подумали. Он решил сбежать.
Родные люди позавтракали, обменялись необязательными словами и в очередной раз задумались, а не совершают ли они ошибку, меняя тепло на жар. Оба решили, что не совершают, и запланировали на вечер окончательный разговор.
Днем Гриша встретился с Алисой. Сам приехал к ней в студию, она преподавала йогу. У него не было четкой цели. Может, просто хотел ее увидеть, а может, рассчитывал получить поддержку перед не самой приятной беседой. Второе неожиданно случилось. Алиса была мягка и впервые за долгое время проявила по отношению к любящему ее Грише сочувствие:
– Гришенька, ты думаешь, я сука бесчувственная, думаешь, я не понимаю, как тебе тяжело? Но ты просто пойми, ты тем, что тянешь, делаешь хуже всем. Вот сейчас ты Наташу еще по-своему любишь, она тебе близкий человек, друг, ты абсолютно прав и это нормально, но пройдет еще месяц, и ты ее начнешь ненавидеть, и не только потому, что она стоит между тобой и жизнью со мной, женщиной, которую, как ты говоришь, по-настоящему любишь…
– Ты что, не веришь?
– Верю, конечно, просто так фразу построила. Знаешь, мне тоже не очень легко обо всем этом говорить. Так вот, ты ее возненавидишь за то, что она будет у тебя ассоциироваться с твоей же трусостью и нерешительностью, понимаешь? А сейчас вы можете расстаться, она будет для тебя практически тем же, кем была, – другом и членом семьи.
Гриша с тревогой уточнил:
– А ты как на это будешь смотреть? Если мы продолжим общаться с ней?
– Абсолютно нормально. Нам с ней нечего делить, у тебя ко мне одни чувства, а к ней – другие, я же это вижу. Давай так. Предложи ей завтра поужинать всем вместе. Я уверена, она согласится, и я сделаю все, чтобы выстроить правильные отношения.
– Ты с ума сошла? Она либо тебя убьет, либо меня, либо сама этот ужин не переживет…
– Ты можешь просто меня послушать и предложить?.. Нет так нет. У меня тоже, если честно, совесть нечиста. Я точно не собиралась ничью семью разрушать, но в итоге-то разрушила…
Гриша тут же с укором возразил:
– Алиса, ты ничего не разрушила. Вообще ничего! Это полностью моя вина, точнее, тут даже не вопрос вины. Ну что делать, если я ее разлюбил.
– Разлюбил? А ты разве ее любил?
Гриша глотнул воды, обдумывая ответ.
– Теперь, после встречи с тобой, понимаю, что, наверное, нет, ну, точнее, – не так, как мужчина должен любить женщину. Я ей предложу, может, и правда вы подружитесь, мне, конечно, было бы гораздо легче.
Алиса мечтательно улыбалась:
– Уверена, что мы подружимся. Она меня гораздо красивее и не так уж сильно старше, так что нет особых причин для личной ревности.
– Ты считаешь, она красивее тебя?!
– Ну, Гришечка, ну конечно, это даже не обсуждается…
– Я так не думаю…
– Это потому, что ты меня любишь. Поговори с ней. Мы еще втроем шампанского выпьем, увидишь!
– Так и вижу, как вы с ней меня обсуждаете… Она тебе такое про меня расскажет, что ты меня бросишь.
Алиса очаровательно расхохоталась. У нее был особенный смех: казалось, ее веселит не шутка или ситуация, а то, что не все понимают, что именно вызвало у нее такую реакцию.
Вечер наступил стремительно. Вот вы спросите, кто первый сознался? Думаете, Наташа? Нет. И не потому, что духа не хватило, просто она все еще сомневалась. А Гриша нет.
Наташа резала помидоры в салат. Он набрал воздух в легкие и без предупреждения выпалил:
– Наташ. Я сейчас скажу ужасную вещь. Я люблю другую женщину. Она меня тоже… Я не знаю, как так вышло, но… в общем…
Наташа повернулась к Грише, у нее в руках застыл нож. Гриша посмотрел на него и замолк.
Изумление. Главное чувство, которое испытала Наташа от такого признания. Не облегчение от того, что ее поведение теперь не будет выглядеть предательством, не ревность, не обида, что она столько месяцев берегла чувства мужа и жила двойной жизнью. Она не могла поверить своим ушам. И не только потому, что она считала себя гением интуиции, а значит, видела мужа насквозь, а из-за невозможности представить Гришу, это милое, добродушное, но практически уже бесполое для нее существо, в состоянии взаимной любви. Она даже заподозрила Гришу в блефе. Предположила, что он узнал об ее отношениях и придумал свои, чтобы не было обидно.
– Ты серьезно сейчас? И давно у тебя роман?
Гриша все еще смотрел на нож. Наташа это заметила и положила его на стол.
– Не переживай, я, конечно, в шоке, но не в аффекте. Так давно?
– Почти полгода… я собирался сказать уже давно, но… я…
– Гриша, сядь.
Гриша даже стоять не мог, ходил по кухне, как тигр по клетке. Нет, с тигром Гришу сравнить было все-таки сложно. Лучше с крупной цветной рыбой в аквариуме.
– Натуль, ты не представляешь, как мне сейчас стыдно… Ты мне самый близкий, самый родной человек, но…
Наташа не дала ему закончить:
– Гриша, подожди, у меня тоже роман, и я тоже именно сегодня хотела о нем рассказать.
Рыба замерла, как будто неожиданно поняла суть своей жизни, факт существования аквариума, квартиры, дома, планеты и всей Вселенной. В одну секунду.
– Это как?
Гриша даже выглядел как вдруг заговорившая гуппи.
– Так же, как у тебя. Я полюбила другого человека и хотела предложить тебе развестись, но не решалась, боялась, что ты эту новость не переживешь. Я, как выясняется, ничего не понимаю в людях.
Гриша наконец сел.
– Я, судя по всему, тоже…
– Тор останется с тобой, – после повисшей паузы одновременно произнесли любящие друг друга люди и рассмеялись. Им стало легко, как будто врач сообщил об ошибке в смертельном диагнозе или лотерейный билет принес каждому миллион долларов. Они обнялись и поклялись остаться настоящими друзьями. Долго болтали о том, как они одновременно поняли, что перепутали дружбу с любовью, и так же одновременно нашли это редкое чувство, и как прекрасно, что они могут друг другу все честно сказать и порадоваться взаимному счастью.
– Гриш, у тебя ведь настоящая любовь? – Наташа спросила с тревогой и искренней заботой.
– Самая, а у тебя?
– Мне кажется, тоже.
– Кажется? — Настало время Гриши обозначить свои переживания за жену.
– Ну, у меня не самый простой вариант, — ответила она.
– Кто он?
Гриша поймал себя на мысли, что разозлился только от предположения, что его жену кто-то может любить недостаточно сильно.
Наташино лицо потеряло беззаботность:
– Давай я вас познакомлю. Хочешь, прямо завтра?
От неожиданности Гриша поперхнулся воздухом. Предложить встречу с Алисой он еще не успел.
– Интересно. Я тоже хотел тебя познакомить со своей… не знаю, как ее назвать, в общем, с той, в которою влюбился. Хотел, чтобы вы увиделись. Она сказала, что будет рада, если мы с тобой останемся друзьями…
– Хороший, значит, она человек, и тебя любит. Давай завтра тогда поужинаем вчетвером.
Они заснули вместе, под одним одеялом, как будто ничего не случилось.
Ресторан для встречи выбрала в итоге Алиса, назвала Грише адрес, ну а тот передал уже Наташе. Муж и жена пришли первыми.
– Мы, конечно, Натуль, ненормальные. Вместо того чтобы рвать друг на друге волосы и устраивать бойню за кота и собаку, решили тут же всех перезнакомить. Может, спросить, что им заказать?
Гриша изучал меню, когда его телефон зажужжал.
– Хотя вот Алиса пишет, что уже здесь.
– Алиса? – с неожиданным подозрением, переходящим в страх, спросила Наташа.
– Ага, ее зовут Алиса, да вот и она.
Гриша увидел, как Алиса входит в зал ресторана, встал из-за стола, сделал несколько шагов навстречу. Обнял, поцеловал, развернулся, чтобы представить ее жене, и увидел абсолютно белое лицо. Он понял, что что-то не так, но автоматически сказал:
– Наташа, это Алиса, Алиса, это Наташа.
Наташа встала, ее нижняя губа дернулась, она холодно ответила: «Мы знакомы» – и пошла к выходу.
– Наташ, стой, ты куда?!
– Она тебе объяснит.
Неожиданно Алиса вступила в разговор:
– Наташ, останься, давай всё обсудим, тебе разве не интересно?
Наташа развернулась, на ее лице смешались ярость и боль:
– Хорошо, я выкурю сигарету и вернусь, раз ты считаешь это интересным, а ты пока все объясни Грише.
Гриша и Алиса сели за стол.
– Алиса, что происходит?!
– Ты и правда до сих пор ничего не понял?
Насмешка обожгла Гришу холодом.
Он понял, но не мог поверить, поэтому помотал головой:
– Нет.
– Гриш, ну чего тут непонятного, у меня роман и с тобой, и с твоей женой. Каждый из вас готов ради меня другого бросить, а я, честно скажу, даже не знаю, что с этим со всем делать. Смешная, конечно, ситуация. Ты заказал мне что-нибудь?
Гриша молчал до прихода Наташи. Его сознание отказывалось признать, что это все реально.
От Наташи осталась одна боль. Она села напротив Алисы и, пытаясь убрать дрожь из голоса, спросила:
– Алис, у меня один вопрос.
– Всего один?
Алиса вновь завораживающе засмеялась. Гришино лицо накрыла судорога. Наташа облизнула пересохшие губы:
– Один. За что?
– Что «за что»?
– Ну ты же разрушила наши жизни, намеренно, спланированно. За что?
Сильной женщиной была Наташа, но ситуация ее раздавила именно своей абсолютной необъяснимостью.
– А ты как думаешь?
В голосе Алисы переживаний было не больше, чем у ведущего «Как стать миллионером» на начальных вопросах.
– Месть? Мы что-то тебе сделали?
– Нет.
Алиса удивилась даже самому предположению. В ее системе координат мстили иначе.
– С тобой самой что-то сделали, и ты мстишь всему миру, это из детства?
Все-таки как трогательно интеллигентные люди пытаются найти оправдание тем, кто без зазрения совести накидывает им петлю на шею…
Алиса переводила свой насмешливый взгляд с побелевшего Гриши на пылающую Наташу. Она подумала, что если сейчас расскажет историю о подростковой несчастной любви, то они еще и все деньги ей отдадут, а может, и удочерят, но сдержалась, точнее, не сдержалась:
– Не замечала в тебе страсти к психологии. Прекрасное у меня было детство, да и вообще жизнь вроде как неплохо идет. Наташ, знаешь, в чем ваша беда?
– Наша – это чья?
– Ну вот таких добрых и хороших людей, как вы оба. Вы думаете, что то, что вы называете злом, обязательно должно иметь причину, объяснение, оправдание, вы их отчаянно ищете, если со злом сталкиваетесь. Вы не можете принять, что его совершают просто так. Из любопытства. Из развлечения. Потому что могут. Мне просто было очень интересно за вами наблюдать, слушать ваши истории друг о друге, ну и, конечно, дико интересно было, чем же все кончится. «Игра престолов» отдыхает. Понимаешь? Тебе бы взять меня сейчас за волосы да долбануть об стол со всей силы, так, чтобы лицо хрустнуло, а ты тут в детского психолога играешь. И да, вы сами всё разрушили, сами. На меня не надо валить. Друзья. Родные люди. Светлые человечки, да?
Алиса злобно усмехнулась. Наташа и Гриша опустили глаза.
– Оба чуть ли не обрадовались, когда узнали, что у другого роман, так же вины меньше, да?
Она замолчала, полистала меню.
– Что-то мне ничего не нравится, пойду я. Вы, если решите между собой, с кем я останусь, дайте знать.
Она встала из-за стола и пошла к выходу.
Наташа почти что крикнула ей вслед:
– А ты сама бы кого выбрала?
Алиса остановилась. Развернулась. Посмотрела по очереди на обоих. Вспомнила сцену из «Криминального чтива» в подвале у Зеда, улыбнулась, ответила:
– Обоих, Натуль, вы только в наборе хороши, вы же неполноценные.
И заливисто рассмеялась.

Мышки по норкам

Иногда нам всем нужна последняя капля. Познакомился я в двухтысячных с человеком по имени Артур. Интересное было у него занятие, я бы даже сказал занятость: интервьюирование, отбор, обучение, прием на работу, разработка программы мотивации и системы оплаты труда, ну и увольнение. Да, вы угадали. Артур занимался кадрами. Если точнее, он был сутенером.

В Петербурге, особенно в тучные годы, проходило много конференций и форумов. Эти прекрасные события обеспечивали хлебом с напитками значительное количество горожан и гостей Северной столицы. А уж какой праздник происходил в душе девушек, не готовых работать в борделе, но стремящихся тем не менее как-то монетизировать хорошую генетику, и описать сложно.

Ведь это какие мужчины со всей страны приезжают!

4У-самцы: Ухоженные, Упитанные, Умные, Успешные. В России и бесплатно с такими переспать не зазорно, а уж за деньги — так просто святая обязанность. И лицо в каталогах продаж не светишь. Более того, иногда даже не нужно ложиться в постель. Просто походила из угла в угол на вечеринке — и домой, к Бунину с Бродским. Платят меньше, но и угрызения не грызут.

Так вот, Артур в этом подряде отвечал за многое, но главным, как я уже сказал, были кадровые решения. Технология следующая: назначался ресторан, его закрывали, пускали слух о кастинге, девицы приходили, располагались за столиками и пили чай. Со стороны — гламурное такое Иваново. Артур подсаживался к тем, кто проходил его визуальное сито, болтал, выяснял, на что барышни готовы, как у них с головой, и принимал окончательное решение.

Одним октябрем случилась в городе какая-то крупная конференция. И приехала на нее дама-начальница с девушкой-помощницей. Боссше, помогавшей чинушам разумно инвестировать за границей украденное, серьезно за сорок, ассистентке – несерьезно. Прибыли женщины заранее и пошли гулять по городу. Октябрь в Питере такой, что особо не пошляешься, и вскорости они решили согреться. Заходят в ресторан, их спрашивают:

— Вы на конференцию?

— Да.

— Работать?

— Да, а что?

— Тогда проходите.

Женщины переглянулись, но не обратили внимания. Ну мало ли, случайно попали в закрытый для участниц конференции общепит.

А далее случился прелюбопытнейший разговор с Артуром, который в этом кафе как раз оказался по работе.

— Девочки, не возражаете подсяду, поговорим по душам?

Артур был хорош собою и возразить ему было сложно. Тем более по душам неожиданные гости этого кастинга говорили только между собой последнее время.

— Конечно!

— Я Артур.

— Мария и Анна.

— О как. Недолго вы имена выбирали, обычно все Марии хотят стать Анжеликами, а вы вот не паритесь.

— Ну вообще-то родители выбирали, —  засмеялась тронутая вниманием мужчины Мария, привыкшая быть Марией Александровной. Хорош был Артур. Эх, хорош. Точнее, так плох, что не устоять.

— Ого! Редко я общаюсь с девушками, которые представляются своими именами.

— Где же вы их таких находите-то, скрытных? Нам стесняться некого.

В голове включившегося Артура проскочило: «Этой точно некого! Москва приехала».

— Побольше бы таких! Первый раз на конференции работаете?

—  Да нет, я уже несколько лет по всему миру болтаюсь, а вот Аня, ассистентка моя, первый раз. Пусть хоть отдохнет, конференция — это ж не в кабинете с утра до вечера пахать.

Артур оценил чувство юмора бойкой представительницы старшего поколения, которая, конечно, чуть выбивалась из возрастных рамок, самим же им поставленных, но выглядела настолько лучше, а точнее качественнее, абсолютно всех пришедших на этот конкурс красоты и чистоты, что он решил взять ее на борт в любом случае.  Тем не менее наличие ассистентки разрывало все шаблоны. Он даже потерял ненадолго бронебойную вальяжность и стал похож на лингвиста в магазине сантехники.

— Ассистентка? Ага… м-м-ммм…  То есть вы вдвоем, так сказать, трудитесь?

— Да. Аня всегда со мной. С прошлого места забрала. В моем возрасте как-то без ассистентки уже дурной тон, коллеги засмеют. Да и потом, лишние руки. Столько же чисто технической работы, у меня уже иногда не хватает сил до конца дело довести.

Мария Александровна кокетничала и флиртовала. Этот кислород у женщин нельзя отнимать. Никогда. Никому. Без него женщины… нет, не умирают, они просто начинают дышать углекислым газом — человек привыкает ко всему. А вот Артур понял, что в профессии еще много, чего он не знает, особенно про доведение дела до конца.

— То есть Аня с тобой даже с прошлой работы! Завидная преданность. А если не секрет, что за работа была, как-то мне обычно про тяжелую судьбу приходится слышать. А ты такая жизнерадостная, позитивная, а главное — искренняя!

— Да ладно вам, в моем бизнесе без жизнерадостности никак. Люди верят только счастливым. Я была вице-президентом банка. Но такая тоска и скука, что ушла вот, скажем так, в консалтинг, помогаю в основном госслужащим в решении ряда интимных вопросов. Они же никому не доверяют, а меня давно знают. Мне можно.

Артур разное слышал в жизни и удивить такого эксперта было достаточно сложно, но такой дауншифтинг был радикален даже для него. Бог и дьявол питерских куртизанок раскрыл рот и превратился в мальчугана, попавшего на шоу Копперфильда.

— И… давно ты… занялась решением интимных вопросов государственных служащих?

— Года два, и знаете…

— Можно на ты.

— Ага, спасибо, знаешь, как глоток свежего воздуха! Единственное, конечно, приходится иногда работать психологом. Дел-то у них иногда на пять минут, а вот разговоров — на час. В основном про серую жизнь, жену, детей и любовниц, и что с ними со всеми делать. Скоро буду еще и за психоанализ брать.

Артур никогда не думал о работе проститутки, как о глотке свежего воздуха, но решил, что просто раньше не смотрел на это явление свежим взглядом, надышавшись свежим воздухом. Он даже себя стал как-то особенно уважать. Все-таки воздух людям несет. Свежий.

— Свежий воздух… Это ты так поэтично… А Аня спокойно эту перемену восприняла?..

Мария Александровна продолжила шоу.

— С радостью, да, Ань?

Аня кивнула. Мария Александровна так очевидно блистала и держала внимание красавца Артура, что конкурировать серенькая девушка не решилась. Просто улыбалась. А начальница разошлась:

— Столько новых людей, навыков. Ей же потом цены не будет. Может, хоть замуж ее выдам. Два раза звали уже, но по возрасту не подходили. Богатые, но не настолько старые, долго проживут.

Мария Александровна хохотнула.

— Хотя такими темпами и меня скоро замуж нужно выдавать будет…

Жизнерадостности поубавилось.

— А что так?

Разговор ненадолго вышел из гротеска, и Артур ухватился за соломинку реализма.

— Моя новая работа мужу не очень понравилась. А особенно, что я опять зарабатываю больше, чем он. Если честно, мы в фиктивном разводе.

В голосе была печаль. Не хотела Мария Александровна разводиться. Страх одиночества и привычка. Привычка и страх одиночества. Марии Александровне некому было все это сказать, а тут незнакомец, мужчина, понравился, вырвалось. Как иногда в купе с соседом говоришь о самом сокровенном. Артур одиночество услышал, но решил к нему вернуться позже. В данную секунду его изумляла осведомленность мужа.

— Не ОЧЕНЬ понравилась?

— Ну, говорит, вообще – это мое право, но я часто допоздна работаю, дома не бываю. Еще ему мои клиенты, видите ли, кажутся ворьем. Он с парочкой знаком, так как мы иногда ужинать вместе ходили.

Говоря языком шоу Копперфильда, маленький Артур только что увидел, как дядя Дэвид превратился в Джона Сноу, отрубил головы всем зрителям, изрыгнул огонь и запел «Как упоительны в России вечера», но на хинди.

Он смог только выдавить из себя:

— А ты что?

— Знаешь, муж может запрещать женщине работать с мультипликатором два.

— Это как? Мульти… что?

Аня, которая последнее время стала Марии Александровне сестрой и лучшей подругой во всех ее драмах, знала историю из первых рук и поэтому скучала, удивляясь, правда, неожиданной откровенности скрытной обычно начальницы. Но тут улыбнулась. Теория с мультипликатором два ей очень нравилась. Она решила обязательно найти себе именно такого мужа.

— Ну это если муж готов платить жене в два раза больше, чем жена сама зарабатывает. Тогда имеет право сажать под домашний арест для разведения кактусов. Я его честно спросила. Он не может. Поэтому я работаю. Ну, как могу, так и работаю. А он моих денег не выдержал. Знаешь, мне кажется он даже из-за этого перестал… Ладно, не важно, извини.

Мария Александровна поняла, что начинает говорить лишнее. Муж и правда перестал с ней спать. Эта метаморфоза поразительным образом совпала с ростом ее благосостояния. Первый раз, когда она сообщила о масштабном повышении своей зарплаты, он чуть ли не нарочито ей не дал, резко бросив: «Не хочу». Ей показалось, что какое-то внутреннее удовлетворение проскользнуло по его лицу в ответ на набухшие от обиды глаза не вовремя ставшей состоятельной тридцатисемилетней женщины. Муж мстил. Потом появилась молодая, бесцветная в остальном, любовница. А Мария Александровна ответить тем же не могла в силу принципов. Ей, конечно, предлагали, но… В итоге муж сказал, что хочет пожить один, но разводиться не спешил. Продолжал мстить.

— Не вынес он моей работы, хотя я честно обо всем ему рассказывала. Ладно, прости, ты же жизнерадостных любишь. Я помню.

Аня слушала и делала выводы: «Мой муж ничего не будет знать о моих деньгах, и вообще, карьеру нужно иметь в рамках разумного, как и внешность. Мышки по норкам. Так надежнее».

Тем временем Артур пытался проанализировать, что пил утром, внимательно посмотрел на пачку сигарет, понюхал кофе и сдался понять этот мир. Ушел в бизнес:

— Ну ладно, давай к делу. То есть я так понял, ты на конференции по полной работать готова, не просто на тусовках постоять. Хотя понятно, конечно, не твой уже вариант.

— К делу… Ну давай… По самой полной, тут же все основные клиенты, два часа плотной работы здесь, и он потом все деньги тебе принесет. Я же с самым ценным работаю, все слабые места знаю у человека, жене такого даже не рассказывают.

— Слушай, ты не обижайся, а вот точно Аню нужно брать сейчас? Ты-то как S-сlass выглядишь, отпарафинена, а она, ну прости, конечно, не очень проходит. Без обид, но руки, прическа, да и вообще, вялая какая-то. Тут все-таки тебя не все знают, народ новый. Может, ты одна справишься? Маш, что скажешь?

Повисла пауза. Аня опунцовела. Мария Александровна приняла эту претензию на свой счет лично, хотя понимала ее полную обоснованность. Как бы она ни заставляла ассистентку начать за собой следить, все упиралось в ее лень и чрезмерную лесть клиентов. Она давала Ане деньги, потом сертификаты на салоны красоты, потом абонементы в фитнес. Аня кое-как привела себя в вид, достойный приемной, но не более.

— Ань, нет, ну правда, из тебя можно принцессу сделать за месяц, вот ты на свою ну… на начальницу посмотри. Не придраться же. Сколько тебе, Маш? 37-38?

— Неважно.

Мария Александровна растаяла внутри, но сдавать свою воспитанницу так легко не собиралась: «А, черт возьми, приятно, конечно, на семь лет ошибся! Это он еще грудь не видел… Ее, правда, никто не видел, э-э-эх…»

Артур продолжал:

— Я понимаю, деньги, время, зал, сиськи вон за десятку, но это же бизнес, и нужно соответствовать. Так что давай без Ани. А тебя я беру, у меня человека три-четыре прямо твои пассажиры, работаем пополам.

— Значит так. Я не понимаю, что там у тебя за клиенты для меня, я обычно не жалуюсь на низкий спрос, но Аня со мной везде будет. Вообще не понимаю, как это тебя касается. И пятьдесят процентов — это, конечно, ты совсем совесть потерял. За хорошего клиента готова отдать десять процентов с первого платежа. Ну ладно, двадцать. Потом он мой. И еще надо посмотреть, о ком вообще речь. Мы знакомы полчаса.

Ане стало стыдно за то, как она с подругами насмехалась над начальницей и ее несчастьем. Аня тоже не могла простить Марии Александровне ни красоты, ни успеха. А вот в голове Артура поселилось восхищение: «Есть еще женщины в России. Мы их всей страной топим, а они выплывают!»

— Да уж понятно, что ты потом его не отпустишь. Ладно, давай в порядке исключения твои семьдесят процентов. Аню бери, если хочешь, но поверь, она тебе все испортит. Сама потом разгребай. И деньги все с клиентов я получаю заранее, иначе потом вытряси с них чего! Но и еще. Это Питер, тут цены не московские, гости всё же на музеи тратят, душу развивают, на теле потом экономят, ну ты, думаю, в курсе.

Артур приструнил внутреннюю жабу, вспомнил о восхищении и сделал предложение:

— Максимум трешка за ночь, даже за такую, как ты.

Аня сменила красное лицо на пурпурное и решила не ставить чашку назад, чтобы не разбить звуком застывший воздух. Так и сидела, вечно пьющая чай.

Мария Александровна не зря была когда-то вице-президентом банка. Соображала быстро. Краснела редко. Пауза была короткая. Голос стал титановым:

— Я правильно понимаю, что ты решил, что мы проститутки?

Артур тоже не зря занимал свой пост. Более того, он успокоился. Мир все-таки не сошел с ума. Пауза была короткая. Голос стал неоновым.

— А я правильно пониманию, что понимаю неправильно?

— Мы что, на них похожи?

В вопросе слились негодование и любопытство.

— Все похожи, если на кастинг проституток приходят. Ты вокруг посмотри. Ничего не удивляет? Думаешь, в Питере мужчины закончились? Кстати, помощница твоя кастинг не прошла. А ты да. Лучшая в сезоне. Не знаю, обрадует ли это тебя.

Мария Александровна инстинктивно захотела дать Артуру по лицу, но остановилась и посмотрела на ситуацию с другой стороны. Это, пожалуй, основной жизненный навык, который приходит исключительно с возрастом.

— Аня, выйди, подожди меня на улице.

Артур никогда не видел такого моментального испарения человека и задумался о возможности телепортации.

Мария Александровна отличалась способностью убирать из разговора воду. Она задала вопрос.

— Слушай, а ты что, правда считаешь, что я… Ну, что кто-то готов три тысячи… за… ну… а то я уже, по-моему, сама скоро готова буду заплатить, если честно. Муж ушел к какой-то мыши, с клиентами нельзя, в метро не езжу.

— Не три, а пять. Я бы тебя на двушку кинул. Да ты в полном порядке! Я бы сам… Ну, взаимозачетом, чтобы трешку туда-сюда не гонять, раз ты сама готова платить, говоришь. Честное слово, сидел думал, как бы тебя на тест-драйв развести, но понимал, что не проканает. Вот тебе телефон. Я же все-таки лучше, чем мышь твоего мужа. Звони в любое время.

Мария Александровна потеряла в возрасте еще лет пять, уставилась в пустоту, отчетливо понимая, на кого именно она сейчас смотрит. Победила и, уходя, оставила мост не сожженным.

— Я тебе, Артур, позвоню. Позвоню. Взаимозачет же. Без комиссий?

— Без.

Через месяц она развелась. Через полгода вышла замуж.

Спать с Артуром Мария Александровна не стала Прислала фотку из ЗАГСа с подписью «Спасибо, Артур».

Артур внутри от этого треснул, что-то сломалось, что-то самое главное для мужчины. Дядя Девид улетел и оставил мальчика  одного. Он стал искать такую же.  А таких — одна на миллион.

Ведь по норкам мышки.

Этюд спортивно-бордельный

Рано или поздно в мои рассказы о публичных домах должен был вклиниться спорт. Казалось бы, как могут переплестись игры взрослых с мячом и взрослые игры без мяча. Могут, оказывается. Результат – стрельба, полиция и плачущие жрицы любви, лишившееся места работы. Записана история была в двухтысячных, а когда произошла, кто теперь вспомнит.

Но сначала лирическое отступление. Стеснение. Замечательное и очень человечное состояние. Как вы понимаете без стеснения в борделе нельзя. Особенно пока он не стал тебе домом родным. Стеснение приветствует уже при в входе в подъезд.

Петербургские публичные дома средней и средненькой руки расположены в таких же средних и средненьких кирпичных домах постройки счастливого XIX века. Почти весь двадцатый век в квартирах этого дома были коммуналки – символы СССР. Потом СССР неожиданно умер, а коммуналки выстроились в очередь на новую жизнь. Но стать борделями повезло не всем. Некоторые квадратные метры остались в состоянии «ад на гастролях», другие попали в категорию «ад на ремонте», ну и какие-то переродились в отдельные квартиры. В итоге сам дом становился коммунальным. На разных этажах одной лестницы мог жить авторитетный предприниматель, продавщица овощного, студенческая пара, арендующая комнату у какой-нибудь бабули, иностранец, которому впарили квартиру Лермонтова, и именно в ней он стрелялся с Андреем Болконским, обязательный алкоголик, заливающий всех без разбору и, наконец, десяток проституток в уютной атмосфере постсоветской причудливой роскоши квартиры номер 8.

Все жильцы не идиоты и знают, что квартира номер 8 – это не школа ораторского мастерства, хотя близка по духу. Более того, клиент квартиры номер 8 тоже понимает, что если он стоит у двери, а с верхнего этажа идет бабушка с авоськой, то она в курсе зачем он здесь: «Паскуда похотливая, кобель бесстыжий». Особо малахольные начинают паниковать, изображать работника собеса или агитатора на выборах. Спрашивать: «В этой ли квартире находится музей кактусов имени Фрунзе». Но бабку обмануть можно. Авоську нельзя. Авоська смотрит прямо тебе в душу и спрашивает: «То есть с женой мы не можем, с женой у нас только 29 февраля, скотина эгоистичная, а ей каково?»

Ну а если покупатель любви невезучий и напарывается на алкаша, то вообще можно аневризму приобрести. Он же сразу начинает орать на весь подъезд: «Ну что, трахаться пришел, а мне бухнуть не на что». Шантажист либо получает в рупор, либо деньги. Моментально. За годы работы он выучил, от кого что ожидать и вычисляет трусливо-милосердных по шагам.

После парочки таких столкновений посетители притона начинают стесняться еще накануне, зайдя в булочную. Им кажется, что даже рулет с маком догадывается, куда этот фрукт в костюме завтра в пять собрался. Что уж говорить о прохожих на улице в непосредственной близости от заветной квартиры и тем более о жильцах. Очень это все стеснительно и не продумано.

Тем не менее некоторые до искомого будуара доползают. Им открывают двери, предварительно изучив в электроглазок. Девушки стараются тоже взглянуть, кто пожаловал, а то ведь город маленький. К одной работнице умудрился попасть ее же бывший однокурсник. Сидели час. В итоге ушли оба. Она в слезах. Забрал, говорят.

Но и видеоконтроль можно пройти. Оказываешься в прихожей. Иногда, конечно, бывают логистические конфузы. Уходящий и приходящий клиент встречаются в дверях. Новички пытаются прикинуться обоями. Бывалые шутят: «В команде «Зенит» замена».

Затем конвейер отправляет страждущих в гостиную, где все события этого боевика и разворачивались. Однажды осенью на «шикарном» диване дома свиданий у станции метро Чернышевская оказались задницы двоих москвичей. Они закончили все свои столичные дела, собрались в аэропорт, но неожиданно воспылали страстью. Абстрактной. Безадресной. Покопались в интернете и нашли, где с этим вопросом разбираются. Стеснений не испытали, квест прошли.

Сидят в гостиной, ждут, когда перед ними продефилируют нимфы, свободные в данное время. В эту секунду московский черт нашептал гостям включить телевизор. Показывали футбол. Последние три минуты матча между «Зенитом» и «Спартаком». Потребители платной любви попросили дать им досмотреть игру и впились в экран. Дело к ничьей, но на последней минуте питерские футболисты недоглядели и пропустили. Московские болельщики не подумали, в каком они городе и бурно стали праздновать победу, параллельно забыв, зачем они пришли. Неожиданно в глубине борделя тревожно хлопнула дверь и в коридоре послышались медленные, но тяжелые шаги. Москвичи всегда знают, когда идет он. Неповторимый, трогательный и неотвратимый русский пиздец. Чувствовать его первыми — уникальный дар столичных жителей. Гости поняли, что каменный гость топает к ним, и что речь пойдет не о любви.

Коля-Башня вошел в гостиную борделя в черных спортивных штанах, костюмной белой рубашке, тоскующей по утюгу, резиновых тапках на одну босую ногу, другую в носке. В руках у Коли был пистолет, в глазах — тоска, алкоголь и жажда. Жажда событий.

Коля жил в публичном доме уже третью неделю и прошел все стадии семейной жизни.

Безудержный секс, секс по расписанию, увиливание от секса, ненависть к сексу, пьянство, футбол.

Те же стадии он прошел сначала за три года с женой, потом за год с любовницей, и когда судьба упекла его в храм разврата на неопределенный срок, а дао повторился, Коля отчаялся. Отмечу, что находился он в борделе по весьма прозаичной причине. Его хотели убить, и он прятался.

Коля-Башня, бандит средней руки, не рассчитал прыжок в финансовое будущее и падал. За ним летели на истребителях кредиторы и неубитые конкуренты. Добрые люди сказали ему залечь на дно немедленно, где бы он сейчас ни находился, потому что хвост висел на Коле, как бобровый воротник на шубе Шаляпина. В момент того звонка Коля лежал на моральном дне, а именно на Кристине и Карине, если быть до конца точными, то между ними. Телефон сообщил, что выходить из борделя Коле не следует. Возможно никогда, но точно на ближайшие пару недель. Как он провел их , мы знаем. Безудержный секс с неограниченным количеством партнерш скатился в безудержный просмотр футбола. Он все время переключался с испанской лиги на российскую, выдерживал полчаса, ощущал безнадежность, отхлебывал из горлышка ближайшей бутылки и проводил параллели со своей жизнью. Коля-башня понимал, что его существование — это отечественный футбол. Деньги вроде есть, но он никому не интересен. Заработки шальные, и детям особо нечего рассказать о нем в школе. Настроение от этого не улучшалось, но оставался патриотизм, городского масштаба.

«Зенит» Коля любил. Очень. Всем упитым нутром, уставшим от четырех стен, погони и бесчувственного секса Коля желал победы любимой команде. Особенно в борьбе с ненавистными москвичами (заказали Колю тоже люди с внутренней стороны Садового кольца). Поэтому, услышав победный вой из гостиной борделя, Коля-Башня остался просто Башней, встал с нар, достал пистолет, загнал патроны в патронник, поленился натянуть носок и открыл дверь в новое будущее.

— Раздевайтесь.

Дуло уперлось в потный лоб одного из гостей северной столицы

-Зачем? – дребезжащим голосом поинтересовался второй.

— Трахаться будете. Вы же за этим пришли.

— С кем?

— Друг с другом.

Москвичи застыли. Коля дважды выстрелил в потолок. Управделами борделя влетела в комнату:

— Коля, ты что делаешь?! Сейчас менты приедут!

— Приедут.

— Тебя же заберут, а там или комаровские или, как их, из Москвы тебя найдут!

— Найдут.

Жизнь Коле разонравилась окончательно и ему стало все равно.

— Раздевайтесь.

Коля направил ствол на дрожащее колено одного из болельщиков.

Через 28 секунд два дряблых, тридцатипятилетних, обнаженных тела стояли у дешевого рояля, с помощью которого в будуаре периодически устраивали караоке. Коля выкинул одежду в открытое окно.

— Ну давайте. Говорят, вы в Москве все это умеете.

Коля вложил в это «умеете» все презрение настоящего ленинградского гопника к ненавистному городу.

Парни из белокаменной были обычными менеджерами, о пистолетах только читали, на футбол ходили раз в год и то в ложу, но русского человека нельзя прижимать к стене. Особенно при дамах.

Один из нудистов посмотрел в Колины мутные глаза и голосом партизана, идущего на расстрел отрезал: «Трахаться не буду. «Спартак» – чемпион». Коля медленно поднял пистолет на уровень глаз своего визави, но между ним и смелым красно-белым встала управделами борделя и со слезами на глазах спасла сразу четыре жизни в этом салоне, включая свою.

— Не надо, Коленька. Не надо… Я тебя только полюбила. Не губи себя и мальчиков, они вон смелые оказались.

Коля пистолет не опускал. Управделами срочно начала работать мистером Вульфом. Менты были свои, разумеется, но вызов проигнорировать не могли, и, значит, минут через пять их можно было ожидать. Одежду москвичей уже выбросили и пришлось импровизировать. Единственного клиента срочно выпроводили, сказав, что грядет облава. Ствол спрятали. Носок на Колю надели. Обнаженным, так сказать, фанатам объяснили, что выход один — либо заткнуться и слушать режиссера, либо уехать с милицией в качестве потерпевших, но потом все будут знать, где и в каком состоянии их взяли. Артисты согласились. Столичным франтам заклеили на всякий случай скотчем рот и розовыми наручниками приковали к батарее.

В дверь постучали.

— Вы тут чего, совсем охренели? Лариса, что за пальба?

Управделами приступила к выполнению служебных обязанностей.

— Это не пальба — это фейерверк.

— В честь чего?

— У меня свадьба! Вот жених — Николай. Он в белой рубашке по случаю праздника.

— Поздравляю! А эти два почему голые и к батарее прикованы?

— BDSM.

— Чо?

— Ну типа кукольного театра для взрослых.

— Кукольный театр, говоришь? А кто Карабас-Барабас?

Женщина вошла в роль, взяла плетку и игриво дала показания.

— Я, но не Карабас, а Госпожа. Не волнуйтесь, никакого насилия, просто маскарад в честь праздника.

— А куклам нравится?

Мент посмотрел на участников мапет-шоу, на плетку в руках управделами, потом на фалоиммитатор, стоящий на рояле. Лариса училась на театрального режиссера, любила художественную достоверность и за пять минут собрала декорации.

— Нравится, я спрашиваю?

Куклы усердно закивали.

— Пиздец, что в стране творится, – стал сокрушаться капитан милиции. – Ладно, сейчас комнаты проверим и поехали отсюда.

Кроме девушек в борделе никого не было, и наряд не стал задерживаться.

— Лариса, мы на субботник к вам в среду. И можно без этого вашего ВЛКСМ?

— BDSM.

— Ну да, без него. По старинке.

Коля отсиделся в борделе и открыл с Ларисой спортивный бар.

«Спартак» в том сезоне что-то выиграл.

Геннадий Валентинович. Притча о загадочной женской любви

Геннадий Валентинович жил не зря. Редко кто может похвастаться, что по-настоящему нужен людям, будучи всего лишь московским силовиком не Бог весть какого, но все-таки полета, а не ползка. Очень часто человек его должности у россиян вызывает либо ненависть, либо равнодушие, либо страх. Иногда эти три отношения меняются местами.

Геннадия Валентиновича многие искренне любили, причем и мужчины, и женщины. Он умел помочь, когда нужно, и при этом оставался в тени. Никогда не требовал особого внимания, хорошо знал о своей роли в жизни каждого, кого он облагодетельствовал, но не напоминал о ней. Да, он иногда мог позвонить в ночи или написать своим подопечным, но это происходило в исключительных случаях, и все ему это прощали. Даже жены крышуемых им предпринимателей достаточно средней, по меркам российского «Форбс», руки. Была, правда, у Геннадия Валентиновича тайна…

Но подождите, не все сразу.

Коля, Толя и Боря дружили давно, у каждого была традиционная для отечественной экономики смесь собственного бизнеса и управленческой позиции в госкорпорации. При таких делах очень нужен свой человек хотя бы в какой-то силовой структуре. Никогда ведь не знаешь, откуда прилетит граната, могут и бизнес прижать, а могут и в хищениях авторучек обвинить. Вот на такой случай и был у трех друзей в книжке записной телефон волшебного Геннадия Валентиновича. Как человек военный, покровитель любил не деньги, точнее не только деньги, а прежде всего уважение, которое в его понимании выражалось в личных визитах по соответствующим праздникам. Отслужил Геннадий Валентинович в трех родах войск, поэтому пил кроме Дня Чекиста еще в День ВДВ и День Пограничника. Прибавим 23 февраля, 9 мая, День Конституции, День Независимости, День Народного Единства, 7 Ноября, Новый год, Рождество и почему-то день рождения пионерской организации. Этого секрета Геннадий Валентинович не выдавал, но все знали о его любви к дате. Поговаривали, в юности был он влюблен в пионервожатую.

Если прибавить встречи по делам самих, так сказать, управленцев, то в год набегало около двадцати визитов к покровителю. Каждый сопровождался неким символическим и не очень подношением, а также абсолютно несимволическим возлиянием.

Самое смешное, что день рождения у солидного человека приходился на несолидное 14 февраля. Когда в Россию пришел богомерзкий День святого Валентина, Геннадий Валентинович со своим отчеством попал в достаточно комичную ситуацию. Его, настоящего генерала, друзья поздравляли валентинками с самыми нежными подписями. Он чуть ли нe через Госдуму хотел провести закон о запрете праздника, но ресурса не хватило. Ходил слух, что даже на самом верху посмеивались над казусом военного. Как вы понимаете, подарки на 14 февраля покупались Колей, Толей и Борей сначала ему, а потом уже женам.

С этим они тоже смирились, как и с тем, что вечера Дня всех влюбленных жены часто проводили одни. Геннадий Валентинович отмечал ДР не каждый год, но если уж праздновал, то масштабно. Правда, чисто в мужской компании. Жена Геннадия Валентиновича была строга и боролась с его пьянством, поэтому в один прекрасный день ее просто отстранили от участия в праздниках, чтобы гости не слышали бесконечное: «Гена, хватит, у тебя же сердце».

Иными словами Геннадий Валентинович был незримым членом семьи трех друзей, жены передавали ему привет и безделушки из поездок, он им — цветы в дни рождения. Не пропускал никогда.

Еще Геннадий Валентинович был образцовым приверженцем семейных ценностей. Коля, Толя и Боря рассказывали, как генерал учит их уважать брак. Сам он женился лейтенантом, и развод считал событием невозможным. Друзья делились с супругами архаичными воззрениями их учителя, посмеивались над ним, а вот жены на своих девичьих посиделках в тайне надеялись, что влияние и авторитет силовика не даст их мужьям вести себя неприлично и, уж точно, думать о разводе. Женщины любят военных, а уж семейноориентированных тем более. Каждый раз, когда жены видели, что звонит Геннадий Валентинович, они расплывались в улыбке и махали в телефон рукой.

Надо сказать, дело свое товарищ генерал знал хорошо. Он понимал, что не валютой единой сыт обыватель. Помогал и с устройством в нужные школы, и в нахождении правильного врача. Даже маму одной из жен помог похоронить на достойном уважаемого человека кладбище.

Не случайно в Новый год один из первых тостов в семьях Толи, Коли и Бори был всегда за здоровье и долголетие Геннадия Валентиновича.

Все было хорошо в судьбе российского силовика за исключением одного не самого значимого, но все-таки дефекта. Пустяк, скажете, но все равно неприятно.

Геннадий Валентинович не имел тела.

Все у него было, судьба, должность, праздники, жена, дети, начальство, подчиненные, даже завистники и враги, а вот тела не было.

Он был, как бы это помягче выразиться, фантомом. Геннадием Валентиновичем Боря, Коля и Толя давно договорились записывать в своих телефонах любовниц. Пришлось придумать ему жизнь, которая со временем обросла самыми яркими, а главное удобными подробностями. Ну вот разве не гениально было родить Геннадия Валентиновича 14-го февраля и иметь возможность всем троим легитимно отсутствовать до утра в такой важный для любвеобильного человека день. А три рода войск и день пионерии? А прочие радости?

И самое главное — все три жены знали же о благодетеле Геннадии Валентиновиче, человеке с большой буквы. Звонит в полночь телефон у мужа, он его даже не убирает с дивана, понятно же, что Геннадий Валентинович беспокоит по делу важному, особенно если выйти и вернуться с каменным лицом, а потом набрать друга и сказать: «Тебе уже звонил? Да, сказал про проверку, надо что-то решать завтра будет». Ну какая жена будет выступать против таких звонков, тем более, если на девичниках только о Геннадии Валентиновиче и разговоры. Менялись пассии, а вот имя святое оставалось в телефоне всегда.

И вот как-то накануне 14 февраля Боря ужинает с женой.

— Как будете генерала завтра поздравлять?

— Позвоним. В этом году Геннадий Валентинович решил всех пощадить. Сказал, отметит с женой и детьми.

Так совпало, что у Бори и Толи происходила плановая смена состава, поздравлять особо было еще некого — инвестиции в подарки мужчины начинали после трехмесячного тестдрайва. Колю уговорили поддержать компанию.

— Так что завтра пойдем с тобой в ресторан.

— Слушай Борь, один вопрос меня только волнует последнее время.

— Какой?

— А почему именно Геннадий Валентинович?

— Что почему?

Боря спросил легкомысленно, не отвлекался от пасты с креветками и пытался завернуть морепродукт в спагетти.

— Ну почему вы для своих любовниц выбрали именно такое имя. Почему не Иван Петрович или Петр Иванович… Кто придумал?

Боря машинально продолжал крутить вилкой и капли соуса летели ему на рубашку. Глаза он поднять боялся. Слишком сильным был удар в солнечное сплетение. Жена спросила его настолько ровным голосом, как будто речь шла об имени собаки его сестры. Она спокойно налила себе бокал вина и продолжила.

— Да не переживай ты так. Нет, мне правда интересно, ведь кто-то же придумал это. Вообще, конечно, талантливо, и про день рождения 14 февраля и про помощь родственникам нашим. То есть вы даже жертвовали заслуженной нашей благодарностью и все лавры отдавали ему. Шедевр. МХАТ. Кстати, мне даже приятно, что ты мои чувства оберегал. Это сегодня редкость. Обнаглели все в конец.

Боря со школы не испытывал такой странной смеси стыда, страха и растерянности, поэтому задал, наверное, самый глупый и не самый своевременный вопрос.

— А как ты узнала?..

Ира усмехнулась

— Да, действительно, сейчас это самое важное. Хорошо, давай обмен секретами. Ты мне говоришь, почему Геннадий Валентинович, а я тебе, откуда я все узнала.

Боря наконец посмотрел жене в глаза. В них была отстраненность и теплая печаль, на какой-то момент ему даже показалось, что это не печаль, а равнодушие.

— Коля придумал лет десять назад, когда телефон какой-то девицы записал на обратной стороне визитки реального Геннадия Валентиновича. Жена визитку нашла, когда пиджак в химчистку относила, ну и спросила, нужна ли ему карточка Геннадия Валентиновича. Так он и появился. Прости. Я даже не знаю, что сказать…

— А чего тут говорить, ничего удивительного. Слушай, извини, а любовь ко Дню пионерии откуда взяли? Пионерок вроде сейчас нет или вы по старым запасам решили пройтись?

— Толя наряжал свою телку одну пионеркой.

Боря был так раздавлен, что сливал всех подряд.

— Смешно, хорошо хоть не октябренком. Ну ладно, секретом на секрет. Есть версии, кстати, у тебя?

Боря из транса не выходил, поэтому отвечал, как на уроке.

— Позвонила, а там женский голос? Телефон пробила? Телки сдали?

— Я не унижаюсь слежкой, а женщинам в России можно доверять. Не сдают обычно. Да все просто. Не поверишь, меня мой любовник в телефон записал Геннадием Валентиновичем, а я, как ты понимаешь, несколько изумилась. Спросила, почему именно так, он мне и сказал, что у него у всех друзей так любовницы записаны, долго смеялся, ему казалось это очень забавным. Вы же мужчины язык за зубами держать не умеете, хуже баб, ей богу. Ну вот я решила перед разводом у тебя все-таки утончить, ну мало ли совпадение. А ты сразу со всем согласился.

Боря поплыл и даже пропустил пассаж о любовнике.

— То есть ты не знала наверняка….

Ира искренне улыбнулась.

— Нет, не знала.

Муж был настолько ошарашен всем калейдоскопом событий, что вместо эмоций впал в разгадку ребуса. Он пытался выстроить логическую цепочку, словно вышел из кино, которое не понял и теперь спрашивал у жены ее версию. В его глазах застыло какое-то мальчишеское непонимание. Оно Иру даже насмешило.

— Запутался? Ну да, если бы ты не сознался сразу, я, может быть, и стала дожимать, уж больно много деталей достоверных, не ожидала, что вы так запаритесь.

— Подожди… Ты сказала «перед разводом»?

— Да, я завтра подаю на развод.

Голос стал жестким.

— Я ничего не понимаю…А если бы ты не узнала про Геннадия Валентиновича, то почему ты подала бы на развод?

Борино лицо выражало максимальную степень непонимания.

— Потому, что я тебя разлюбила, ну и мне кажется, что полюбила другого. Не хочу проверять, будучи замужем. Я уже давно решила, просто Новый год, каникулы, не до того было. Что ты застыл? Это вы мужчины уходите к кому-то, а мы чаще от кого-то. Меня Геннадием Валентиновичем почти год назад назвали, если бы мне было это настолько важно, я бы уже тогда тебя спросила.

— В смысле разлюбила?

Слова Боря осознал, а содержание нет, поэтому зацепился за самое понятное.

— В прямом…Борь, ты пойми, я ухожу не потому, что у тебя есть любовницы. Ты как-то перестал быть для меня мужем и мужчиной. Ты просто остался хорошим человеком, а этого так мало…так мало.

Боря постепенно начал осознавать всю происходящую катастрофу, но продолжал свое: «Что? Где? Когда?»

— А ты уходишь к тому, кто назвал тебя Геннадием Валентиновичем?

Ира вздохнула.

— Вот я поэтому и ухожу, что ты задаешь такой пошлый вопрос, зная меня вроде бы десять лет. Неужели ты думаешь, я хотя бы день тогда прожила под таким именем в чужом телефоне. Я не ханжа, но все-таки.— Да, вот еще, не переживай, твоих друзей я женам не сдам. Пусть Геннадий Валентинович живет долго, хороший мужик, цельный, с понятиями.

 

Снег

Витя с трудом поднялся с кровати. Голова привычно кружилась, хотелось лежать без движения, но он собрался с силами. Похороны его давнего студенческого друга проходили на каком-то заштатном кладбище. Вроде бы перед смертью все равны, но географию и деньги не обманешь. Поэтому к малообеспеченным людям, неудобно размещающимся на вечный покой, приходит до неприличия мало людей как на сами похороны, так и потом на годовщины. (Пока писал, представил себе телевизионную рекламу нового погоста, который пытается маркетинговыми методами перейти из сегмента в сегмент, предлагает покупать места заранее, можно даже в ипотеку, заманивает перспективой большой или большей посещаемости. Подумаю об этом.)

Так вот, Витиного друга Борю хоронили именно неудобно. Если не на машине, то на метро час и потом еще маршрутка минут сорок.

Маршрутка, идущая на кладбище. В них почему-то практически никто не разговаривает громко по телефону. Да и водители почему-то вежливее, чем в обычных. Ну либо нам так кажется.

Витин водитель буркнул: «Кто же сюда ездить-то будет…».

На улице было уже морозно и пока бесснежно. Витька даже как-то вдруг стал поживее себя чувствовать. Редко выходил последнее время надолго, а тут такая прогулка. Гостей пришло немного, хотя Боре было всего-то сорок девять, обычно в таком возрасте если отчаливаешь, живы многие, поэтому похороны многолюдны, но не в этот раз. Холодно, далеко, бедно. Витя почти всех вспомнил, его узнал, правда, далеко не каждый, жизнь в последний год Витю потрепала, и те, кто видел его лет десять назад последний раз, просто не поняли, что за мужик стоит рядом с Бориной семьей. Одет дорого, выглядит плохо. Даже Мишка, их общий с Борей друг по институту, не сразу понял, кто с ним поздоровался.

— Привет, Миш.

— Добрый… Вить, ты, что ли? Бля… ну ты худой…

Вдаваться в подробности Витьке не хотелось. Он дежурно пошутил:

— На диету сел.

— Ну да, это сейчас модно. Я тоже недавно с детокса. Как жизнь?

— Неплохо. Твоя? Думал, не доедешь.

— Ну, всё-таки одногруппники. Всегда думал, кто будет первый, никогда бы не поверил, что Борька.

Витя тоже не мог поверить, что Боря умер. Он вспомнил последний разговор со своим другом. Прошло всего четыре дня, а ему казалось — вообще пара часов. Вот Боря уже спит. Хорошо, кстати, его подготовили. Молодцы. Как будто просто прилег на диване. Не хватает бутылки пива, Борька всегда засыпал с ним, когда смотрел Лигу чемпионов.

Последний раз они встретились в хосписе.

— Ну как ты? А кстати, ты почему здесь уже? Я так понимаю, можно было бы дома пока…

— Можно, но я тут договорился, приняли пораньше. Подготовлюсь, так сказать, прочувствую атмосферу, мне так лучше, если честно.

— Своих не хочешь мучить, да?..

— Да… Они как посмотрят, так мне… Я тут, знаешь, стал мастером успокоения близких и друзей по поводу своего ухода. Иногда мне кажется, это у них рак, а не у меня. Надеюсь, тебя успокаивать не надо, ты всегда был непробиваемый.

— Я и не собирался тут страдать и тебе сочувствовать, особенно когда медсестру увидел.

— Ты еще мой обед не видел! Честно скажу, я не помню, когда настолько размеренно жил последний раз, сплю по часам, ем тоже по часам.

— Может, поменяемся местами?

— Ой, не-е-е, меня твоя Маринка в гроб за три дня вгонит, а тут мне врачи целых два месяца дали.

— Всего два…

— Ну да. Не разбежишься. Но у меня план по сериалам есть, которые я так и не посмотрел, литературу тоже хочу подтянуть, а то мало ли на том свете библиотека, как в отеле.

— С авторами зато лично пообщаешься, это интереснее.

Мужчины засмеялись.

— Да мне надо организационно много что закрыть, если серьезно. Сдаю, блять, жизненный, так сказать, отчет. Вдруг выяснилось, что земля на даче оформлена криво, с акционерами кое-какие неясности есть, плюс у Серёги вопрос с поступлением, короче, у меня тут расписано всё по минутам до самого конца, хотя могу, конечно, умереть раньше срока. На том свете скажут «недоношенный». Ну, надеюсь, выходят уж как-нибудь.

— Это смешно, это я запишу. Может, тебе помочь чем? Ты говори.

— Нет, вот это смешно, а не то, что мертвец недоношенный. Поможет он. Ты мне, конечно, как брат, но мы оба знаем, что если ты начнешь моими делами заниматься, то я и без земли останусь, и без бизнеса.  Просто в гости заходи. Хотя нет, будет минутка, этому мудаку Ширину дай в ебало, только не убей.

— Это запросто. Он и правда скот редкий, у самого руки чешутся. Убил бы. Но поберегу твое тамошнее спокойствие.

— Мое?

— Ну представь, я Ширина убью, и получится, вы там сразу с ним увидитесь. То есть мы с тобой хрен знает когда, а ты с ним сразу. И мне обидно, и тебе неприятно.

— Лейкин, ты не ссы, я тебя сразу там увижу, умру — зачекинюсь, как молодежь говорит, и сразу ты следом за мной.

— Почему? Думаешь, я тоже…

— Нет конечно, я уверен, ты еще сто лет проживешь, но пойми, там так всё устроено, что время течет по-другому. Здесь года — там секунды, как в космосе. Сколько бы ты ни прожил, я тебя сразу увижу, даже соскучиться не успею, и меня там… ну, к примеру, баба Тома тоже не ждала все эти годы, по её времени я почти сразу за ней приду.

— Ни хрена себе… Это кто это тебе сказал? Или прочел где?

— Прочел в книжке одной, как ты понимаешь, я тут в этой теме поднатаскался.

— Ну, кстати, очень даже может быть… Подожди, тогда следующий вопрос, а как же ты меня узнаешь, я же старый буду?

— Лейкин, там не идиоты сидят, я тебя увижу таким, каким видел в последний раз. Это тоже такой фокус, не понял, как устроено, но толково. Вот, допустим, бабу Тому я увижу там старой, а она меня — таким, каким я был десять лет назад, когда она умерла. А ее мама бабу Тому увидит девушкой молодой. Так что ты хоть пол поменяй, прибудешь ко мне мужиком, да еще относительно молодым.  Бороду только сбрей.

— Бороду… э-э-ээх… а мне нравится.

— Бриться тебе лень, придурок. Я же знаю.

— Ну да…

— У тебя-то как?

— Да… хотел сказать, по сравнению с тобой не так плохо.

— Всегда говорил: юмор — не твое. Так что плохого?

— Да в целом всё хорошо, но Ксюха… знаешь, что-то с ней не так.

— Что случилось? Здоровье? Может, чем помочь?

— Нет, что ты! Со здоровьем всё хорошо, но у нее почти нет друзей, парня тоже нет, ходит на лекции, возвращается — сидит дома либо бродит одна по городу, ну, иногда на какой-нибудь день рождения свалит… Ну что это такое, восемнадцать лет, гуляй не хочу, и ведь не страшненькая.

— Я бы даже сказал, красивая. Странно, конечно. Ну, а интересуется чем-то?

— Да не то чтобы я знаю, как ни спросишь, всё вроде в порядке, подрабатывает, кстати, вечерами официанткой, но всё равно.

— Может, в религию ударилась?

— Вроде нет, хотя она всё время про Восток читает, но там скорее философия, ты бы с ней нашел общий язык. Думал её даже с собой взять, но она бы изревелась здесь, мне кажется, она вообще-то чересчур впечатлительная, если честно.

— Чересчур, Лейкин, не бывает, ну и не всем же быть такими бревнами, как ты.

— Это точно. И с Маринкой у них тоже не очень. Я с Ксюхой пытаюсь сам говорить, но она на меня так смотрит, как будто это я ребенок и это я ничего не понимаю. Вот я, конечно, выступил, приехал к другу в хоспис и нагрузил…

— А ты не помнишь, как ты ко мне на сборы приехал и сожрал всё, что мне мама привезла?! Так что не переживай, всех дел не переделаешь в моей ситуации, с Ксюхой повидаюсь, надеюсь, реветь не будет.

— Спасибо, Витёк… Эх, какой ты всё-таки человек…

— Обычный. Ладно, мне сейчас кое-что делать будут, поезжай, созвонимся, увидимся!

— Спасибо, старик. Ну, ты тут… даже не знаю, что сказать.

— Ну, скажи «не скучай». Точно не ошибешься.

— Тебя в рай за иронию уже обязаны брать. На связи! Пока!

Боря вышел из хосписа, поехал домой, зашел к Ксюхе, она слушала какую-то музыку, решил прилечь и потом уже рассказать про дядю Витю. Он проспал до вечера, утром нужно было бежать на работу, в офисе Боре стало плохо, и через полчаса он умер. Внезапная остановка сердца.

Когда Вите сообщили, он долго не мог прийти в себя. Боря убежал на тот свет раньше. Молодой, здоровый Боря умер, а Витя в хосписе еще нет. Интересное у Бога понимание иронии, Ремарк бы оценил.

«Встречу его с дурацкой бородой, значит… Эх, Борька, Борька…»  — Витя смотрел на лежащего в гробу друга. После похорон Витя подошел к Ксюхе.

— Дядя Витя… спасибо, что пришли… он вас так любил, – Ксюша заплакала, но быстро остановилась, замялась и как-то аккуратно, но с большой любовью сказала:  — Я всё… всё про вас знаю, поэтому как дела не спрашиваю, папа мне сказал, что вы в хосписе.

Обычно все произносили это слово через паузу, уводили глаза, а Ксюха сказала всё спокойно.

— Это да… не самое веселое место… Зато время есть подготовиться, все дела в порядок привести.

— Да… папа вот не успел… Хотя он бы их еще больше запутал…

Слезы снова скопились на зрачках. Именно недостатки, какие-то дурацкие, раздражающие нас при жизни привычки мы потом вспоминаем десятилетиями как самое дорогое, что было в любимом человеке.

— Это точно, — Витя улыбнулся и обнял Ксюшу. — Ты расскажи, как твоя жизнь лучше?

— Все хорошо, дядь Вить, учусь, работаю.

— Слушай, я врать не буду, папа мне сказал, что очень за тебя переживает, ну… точнее, переживал. Что ты всё время одна… Уж насколько он носорог, а чуть слезу не пустил. Даже попросил меня с тобой встретиться. Получается, последняя просьба, сама понимаешь, не выполнить не имеем права, — Витька усмехнулся.

— Надо же… не думала, что папа вообще об этом думал… а я, представляете, давно хотела именно с вами поговорить.

— Давай, может, завтра? Только, если тебе не сложно, ты ко мне приезжай, место, конечно, не лучшее, хотя люди все хорошие… Но пообещай, что без слез, мы твои проблемы решаем, а не мои, договорились?

— Конечно! Конечно! Обещаю, плакать не буду!

Ксюха была очень трогательная и какая-то, очевидно, неудобная для сегодняшнего мира. Казалось, ни мир, ни она не знали, что делать друг с другом. Одета очень просто, практически без косметики, одна серёжка, браслеты индийские, телефон треснутый. Она хорошо отучилась в школе, легко поступила в Университет, зачем-то на исторический, родителям так и сказала — чтобы от лекций получать хотя бы радость. Со сверстниками отношения были ровными, даже приветливыми, она много раз пыталась влиться в компании, но прислушивалась к беседам и понимала, что ей там тяжело. А еще у нее было незлое и радостное лицо.

Незлое и радостное лицо сегодня очень большая роскошь. Люди настолько боятся завтрашнего дня, что на всякий случай встречают его готовыми к битве. Отсюда и злые лица. Конечно, у каждого из нас в гардеробе есть несколько добрых масок, и иногда мы в них ходим целый день, но как только расслабляемся, сразу же становимся мрачными и агрессивными, ну или просто несчастными, тут уж как у кого с силами на данную минуту.

Витька завтрашнего дня уже не боялся по понятным причинам, и его лицо постепенно потеряло привычное выражение превентивной агрессии, ну а ходить несчастным он не мог себе позволить в силу характера. Не хотел никого оглушать своим диагнозом. Лицо у него стало добрым и счастливым, как и у Ксюши.

Лица Вити и Ксюхи встретились. На следующий день Ксюха приехала в хоспис.

Долго разговаривали. Ксюха о своей жизни, будущей. Витя о своей — прошедшей и немного о будущей. Правда, Вите казалось, что это Ксюша ему объясняет, как всё устроено, а не он ей, и вообще, он стал сомневаться, кто кому нужен был больше в этот момент… Один их диалог Витя вспоминал до самого конца. Они вдруг стали обсуждать тему о своих и чужих.

— Дядь Вить, свой человек — это же так просто. Всё дело в счастье и несчастье. Свой человек — это тот, которого делает счастливым и несчастным то, что делает счастливым и несчастным тебя. У меня тут недавно парень наклевывался, нам даже какое-то время вместе интересно было, а потом у него кроссовки модные украли, он на них долго копил, «Адидас» какой-то особый. Так вот он, когда их сперли, чуть не заплакал, сказал, что теперь три месяца никуда ходить не будет, чтобы другие такие же купить, на еде экономить собирался. Я ему их подарила, у меня было кое-что отложено. Никогда его таким счастливым не видела. И сразу ясно стало — чужой. Он, кстати, сам всё понял, даже деньги потом вернул. Хотя, наверное, я его просто не полюбила, иначе радовалась бы только тому, что он счастлив.

— Интересно… Мне всегда казалось, люди так похожи в том, что их делает счастливыми.

— Не похожи, иначе не было бы столько несчастных людей среди тех, кто получил всё, к чему стремился. И расходятся люди тоже поэтому. Один к одному счастью идет, а другой к другому. Они друг другу не свои.

— А у тебя своих много?

—  Вы первый.

Ксюха сказала это легко, без женского кокетства или романтического подтекста.

— Вы вот сказали, что счастливы снег вдыхать. И я тоже. Вы не думайте, я в вас не влюбилась, просто так вот получилось, что мы познакомились, когда вы…

На этот раз она остановилась, не сказала всё сразу, Витя это заметил.

— Да говори уж — умираю.

— Уходите. Вы просто уходите, но вы сейчас особенный.

Вите защемило внутри из-за фразы про своего, у него этих своих тоже было не так уж и много, а тут перед самым концом встретить еще одну. Ему стало грустно, и он решил отшутиться:

— Ну да, ухожу, даже убегаю, а то папаша там твой один скучает, но скоро увидимся!

Витька посмотрел на Ксюху, и его сердце сжалось. От страха.

— Ксюш, что ты так смотришь… Думаешь… думаешь, мы там не встретимся? Думаешь, там нет ничего? — в голосе Витьки впервые за долгое время звучала безнадежность. А вдруг Ксюха знает что-то, чего не знает он. Вдруг его там никто не ждет. Ксюха сразу закачала головой и с каким-то особым теплом и опять же без всякой патетики стала рассказывать. Как рассказывают другу о просмотренном хорошем кино, легко и немного торопливо:

— Ну конечно есть, точнее, только ТАМ и есть, сюда мы просто вышли из дома ненадолго, а теперь возвращаемся домой с прогулки, а может, всё еще проще. Вы там утром глаза откроете и подумаете: ничего себе, мне тут целая жизнь приснилась! И пойдете на свою небесную работу, скидывать на землю снег с облаков.

— Хорошую ты мне работу нашла…

— Думаете, есть лучше? Что-то лучшее, чем скидывать снег с облаков?

Голос Ксюхи стал другим, каким-то сверхъестественно объемным, обволакивающим, заливающим всё вокруг, как шум сильного ветра в ночном лесу. Витя начал терять чувство пространства, комната исчезла, остались только её глаза, в которых появилось какое-то бесконечное и безмятежное море неземной любви, зовущее Витю к себе.

У него пересохло в горле. Он прошептал:

— Думаю, нет.

Витька всё понял про Ксюху. Он понял зачем, а точнее за кем она пришла. Эта невозможная, но такая простая мысль совершенно не укладывалась в его голове, и чтобы хоть как-то удержаться на ногах, он попытался вернуться в реальный разговор:

— А я, кстати, очень люблю снег чистить, успокаивает. Представляешь, один раз чистил снег на даче перед домом, браслет нашел. Всех соседей опросил, никто не сознался. Я его себе оставил. Оказался старинный. Не понимаю, как он там оказался.

Ксюха улыбнулась. Она поняла, что дядя Витя обо всём догадался, тоже вернулась в реальность и задорно ответила:

— Ну, значит, надо ему было к вам попасть, вот он в снегу и ждал, — и потом вдруг добавила: — Дядь Вить, извините, а не могли бы вы мне его оставить на память, а я потом, если у вас внучка будет, ей передам. Я не потеряю. А пока буду носить и думать о вас, когда идет снег, мало ли, это вы там лопатой машете…

— Подарю, конечно! Внучка… может, и будет внучка.

Вите стало совсем тепло, он успокоился и окончательно поверил, что скоро будет дома. Каждую ночь ему снилось, что он сбрасывает снег с облаков и потом идет к себе. Витя даже расстраивался, когда просыпался в палате.

А потом он закончил все дела и…

На следующий день пошел снег. Много снега. Машины врезались друг в друга, пешеходы падали, все ругали городские власти, и только Ксюха смотрела в ночное небо, смотрела на браслет, улыбалась и говорила:

«Ну хватит, дядь Вить, ну хватит…».

 

 

 

 

 

Кавычки

Как-то я запил в конце девяностых. Пошел дцатый лонгайленд. Прекрасный коктейль. Ничего не понимаешь, когда пьешь. Ничего не понимаешь, когда приходишь в себя через пару дней. В общем, мне было тепло. Рядом обнаружился человек. Разболтались.

Выяснилось, что он еще ребенком уехал в Израиль, но теперь часто наведывается. Я, разумеется, сразу вспомнил историю на тему эмиграции и запутывающимся языком поделился. Текст был приблизительно такой…

Конец восьмидесятых. СССР очевидно разваливается, будущее от этого неочевидно. Граждане семиты натуральные и фальшивые уезжают. Власти, разумно полагая, что евреям кроме мозгов с собой ничего не нужно, несколько ограничивают возможности вывоза всего, что можно ТАМ как-то продать. Валюта меняется только на срок в камере и поэтому уезжающие пытаются взять хоть что-то для натурального обмена по прибытии. Это сейчас все смешным кажется, а тогда отнюдь. Состоявшиеся, зрелые люди уезжали в нищету и неизвестность. Но, как всегда бывало с избранным народом, изощренность властей всегда проигрывала рискованности и таланту. Чего только и как только не везли контрабандой… Наиболее примитивным решением было экспортировать в чемодане черную икру. Таможня разрешала брать с собой две банки (может больше, но не суть) и поэтому, если находила сверх лимита, то за отсутствием тогда модных нынче печей, тупо конфисковала.

Разумеется, потом эта «еврейская икра» таможенниками продавалась. Отцовский приятель, будучи пойманным, икру не сдал. Он, глядя в лицо, подсчитавшему прибыль вымогателю в погонах, открыл синие банки и съел на глазах у общественности все, что можно было съесть. В самолете ему стало дурно, и он таки вернул икру родному государству, но в непригодном для продажи виде. Случай с ним разошелся по тусовке отъезжающих, но тем не менее с икрой стали аккуратнее. Однако один из рисковых парней как-то замотал в одежду лишние консервы и попытался их вывезти. Не вышло. Чуть ли не пять банок было найдено доблестным сотрудником. Ожидался очередной сеанс уничтожения санкционной еды. Но горе-контрабандист рисковать здоровьем не стал. Он стал просить разрешить ему в виде исключения все взять с собой, так как реально, чем там жить, он не знал. Просил по-человечески. Таможенник сказал, что еврею побыть нищим не помешает. С каждым словом иммигрант унижался все больше, а чиновник давил его со всей сладостью власть имущего.

Наконец слабый сдался. Он с тоской посмотрел на символ родины и попрощался:

Забирай, смотри не подавись.

— Вали давай, — отрезал антиверещагин, — а то я еще все твои конверты проверять начну, что ни чемодан, то почтовый вагон. Кому вы там все пишите, не лень ведь!

Через два дня таможеннику сломали нос и выбили два зуба. Несчастный отъезжающий оказался достаточно известным в Питере мошенником, он договорился на рыбзаводе и сделал лимитированную версию особой черной икры. Жестянка правильная, а внутри «заморская» баклажанная. Таможенник открывать ничего не стал, а традиционно продал каким-то спекулянтам. Шутки они не поняли.

Нищий провез в той ходке несколько каратных камней. Его же не обыскивали после унижения с икрой.

Мой собеседник рассмеялся, но потом как-то вдруг погрустнел. Спросил хочу ли я услышать его историю про иммиграцию и письма, не такую смешную, конечно, но искреннюю. Я помню, как он ее начал…

— Ты вот не понимаешь, а в семидесятые уезжали навсегда.

Это очень страшное и какое-то чужое для нынешнего времени словосочетание. Уезжать навсегда. Вот представьте, что вы решили поучиться в Америке, забегаете привычно к бабушке, что-то там болтаете про излишнюю полезность заокеанских наук, про новый опыт, а на ней лица нет. Смотрит на вас, как будто напиться вами хочет, и стареет прямо на глазах. Она знает, что больше никогда вас не увидит. Никогда. Да и вам от этого пусто и холодно вдруг становится. Невыносимо пусто. Невыносимо холодно.

Просто посмотрите сейчас на близкого вам человека. Вы все поймете. Даже в тюрьме разрешены свидания, и у большинства есть право когда-нибудь вернуться домой. У тех, кто эмигрировал из СССР, не было ни прав, ни надежд. Поэтому старались уезжать семьями и поколениями.

Драмы при такой бесчеловечной системе были неизбежны.

София Яковлевна решила остаться. Ее сын Миша с женой Таней решили иначе. Пятнадцатилетнего внука Лёнечку, которого вырастила именно баба Соня, особо никто не спрашивал, может и к лучшему, нельзя ребенку предлагать такой выбор.

Не выдержит.

Почему она осталась? Из-за дедушки Коли. Она его любила, а он уезжать не хотел. Воспитав Мишу как родного, он разумеется евреем от этого не стал, хотя несколько раз усердно начищал ноздри всем, кто только подумывал сказать «жидовская морда» в адрес любого из членов его новой семьи.

Дед Коля, кстати, не был истовым большевиком, скорее наоборот, и к отъезду Миши с Таней относился без злости, но с горечью. Своих детей у него было двое, но, как часто это бывает, если любишь женщину всем своим внутренним миром, то и ее детей постепенно начинаешь любить точно также неуемно и безгранично, иногда даже больше, чем своих, но рожденных от нелюбимого человека. Ну а уж Лёнечка… Лёнечка так вообще был для него родным.

Когда вокруг начали уезжать, дед Коля вспомнил, как на войне попал под артобстрел, и остался живой один из взвода. Каждый летящий снаряд он ждал тогда, как последний. Каждый раз, когда Миша с Таней забегали к ним в гости, он боялся, что они скажут: «Мы уезжаем». Из-за этого страха он даже несколько раз просил их не приходить, ссылаясь на болезнь. Но от осколка уйти можно, от судьбы нельзя. В тот вечер все плакали, кроме Софии Яковлевны. Точнее она плакала внутрь. Никто этого не видел.

Остальные же пытались себе доказать, что безвыходных положений не бывает, что все как-нибудь образуется, врали себе отчаянно. Только по-настоящему смелые люди смотрят правде прямо в зрачки. Смотрят до тех пора, пока либо правда, либо они не уводят глаза в сторону.

Миша, Таня и Лёнечка уехали. Дед Коля долго смотрел вслед самолету, как будто надеясь, что тот развернется, а Лёнечка смотрел в иллюминатор. Он сразу попросил родителей называть его теперь Лёня.

Полетели письма. Власть тогда сделала все, чтобы отрезать людей друг от друга, и даже телефонный звонок за рубеж становился огромной проблемой. Из дома Тель-Авив не наберешь. Специальное место, специальное время — молодым-то сложно, а уж старикам. Значит — письма. Длинные и короткие, теплые и холодные, редкие и частые. Сколько же жизней проживали люди по разные стороны границы в этих листках бумаги, отправленных из одного пожизненного заключения в другое.

Слезы внутрь это самый сильный яд. Через три года София Яковлевна заболела. Солнце перед закатом особенно быстро бежит по небу. Миша как раз в это же время сломал руку и так неудачно, что письма мог печатать теперь только на машинке.

Каждый раз в письме извинялся, что никак они не могут созвониться, он работал в каком-то пригороде и дома появлялся только на выходных и то не часто. Да и София Яковлевна уже не в силах была ходить на телефонную станцию. Так что только строчки и буквы. Она и читать-то уже не всегда могла, больше слушала деда Колю в роли израильского информбюро. Хранила баба Соня письма на тумбочке у кровати, иногда возьмет в руки и спит с ними. Так и умерла с листками в высохшей ладони.

Дед Коля тогда все-таки дошел до телефонной станции и позвонил. Лёнечка ему опять ничего не сказал. Не смог.

Его папа не сломал руку, он по глупости утонул в январском море шесть месяцев назад, как раз, когда бабушка вдруг заболела. Сказать бабе Соне правду сил ни у кого не было. А узнав, что ей недолго осталось, решили с мамой придумать историю про руку и про работу в пригороде. Деду Коле тоже ничего не сообщили, конечно. Лёнечка стал писать за себя, и печатать за отца. Через пару недель после смерти Софии Яковлевны от нее пришло последнее письмо.

Почта иногда так безжалостна.

Письмо было Лёнечке. Оно застало его в армии. В нем было всего четыре предложения, написанные неровным, выдыхающимся почерком.

«Спасибо тебе, мой любимый Лёнечка, за папины письма. Я всегда говорила Мише, чтобы он научился у тебя писать без ошибок. Не бросайте дедушку. Он вас так любит. Бабушка».

Лёнечка заплакал. Внутрь. Шла бесконечная арабо-израильская война. А на войне не плачут.

Дед Коля Лёнечку дождался. Пятнадцать лет. Они оба отсидели по полной.

Лёнечка извинился, что загрузил меня и как-то незаметно исчез. А может просто лонгайленд был таким забористым.

Я лишь подумал, что не хочу в СССР. Никогда.

 

Окно

Иногда так ошибешься в человеке, что потом еще долго приходишь в себя. Интересное, кстати, выражение, задумался однажды противоположно ли оно по смыслу фразе: «выйти из себя». Так или иначе — поколебал тот случай мою бесконечную уверенность в способности разбираться в людях.

Но по порядку. У этой истории даже имеется пролог, чуть ли не длиннее самого повествования.

Самые счастливые люди встречались мне на вокзале. Они вскакивают в последний вагон «Сапсана» за миллисекунду до отправления. Чаще всего у них одышка, дрожь в коленках, пот фонтаном и выражение абсолютного умиротворения на лице.

Даже самые отъявленные аристократы, если их никто не видит, как зайцы скачут по вокзалу, когда опаздывают на поезд. Смотришь, вроде человек, а на самом деле заяц с чемоданом, чаще — с двумя. В момент прыжков, он обещает: себе 1) пойти на спорт;. 2) всегда выходить заранее; 3) купить ботинки поудобнее.

Но это все в будущем. А сейчас он бежит изо всех своих скудных сил и, когда успевает, то нет его счастливее. Даже если цель поездки — развод, похороны, увольнение или теща. Оргазм вбежавшего в последний вагон.

Итак, я именно в этом состоянии. Отхрипевшись на бортпроводницу, я поплелся в свой вагон. Прихожу. Рядом со мной сидит парнишка лет восьми-девяти. Как только я обозначил свое присутствие, его бабушка обозначила свое, одновременно спросив и приказав:

— Молодой человек, вы не возражаете, если мы с дочерью посидим рядом, поговорим? А вы на мое место садитесь, пожалуйста. Спасибо.

Пассажирка закончила со мной и дала распоряжения внуку.

— Митя веди себя тихо, дяде не мешай, слушай книжку. Нам с мамой поговорить надо.

Я был готов ехать даже стоя, поэтому оккупацию своего места не заметил бы в любом случае, и, разумеется, согласился. Бабушка мне не понравилась. Она мне напомнила фильм «Пятый элемент», в котором чудище натянуло на демоническую голову благообразное человеческое лицо. Глаза все равно выдавали мерзость, а кожа ходила ходуном. Женщина была объемная, с мощными руками, шеей — ошибкой скульптора, и мелкими глазами за мелкими очками. Мне в какой-то момент показалось, что у нее раздвоенный язык и третье веко. Никакая она не бабушка. Бабка. Не хотел бы я оказаться на месте Мити или Митиной мамы. В последствии я понял, что они со мной согласны.

Митина мама сидела у окна с потухшим лицом и сцепленными руками. Куцая, худенькая, какая-то заброшенная и безжизненная. Мне показалось, в ее глазах была мольба не соглашаться, когда бабка со мной договаривалась. Повторюсь, реально никто со мной не договаривался, просто известили. Вежливо. Как хороший палач.

Итак, мы расселись. Через минут пять я понял, что за важный разговор. Бабка при рождении проглотила рупор и как бы я ни хотел избавить себя от ее болтовни, все равно погрузился в семейные проблемы моих соседей.

Митиного папу хаяли. С беспощадной любовью настоящей тещи. Исходя из слов бабки-змеи, ее зять был убийцей Леннона, Графом Дракулой, Шариковым и футболистом сборной России в одном лице. Ничтожество и монстр, бабник и социопат, ужасный, равнодушный отец и в тоже время, плохо влияющий на Митю (так как слишком сильного его любит своей паскудной любовью). Мало зарабатывающий, но слишком много работающий. Я бы хотел таким родиться. Абсолютно все недостатки собрались в одном человеке. Жалкие возражения дочери глушили динамитом.

— Что ты о мужиках знаешь?! Я вон сразу поняла, что твой отец скотина, а то бы так и жила с ним.

— Давай о папе или хорошо или никак. Мам, я прошу тебя.

— Нет уж, пусть и там все слышит!

Думаю, несчастный мужик отправился в мир иной именно по причине бабкиного замечательного характера. Наслушался, так сказать. Но это всегда наш собственный выбор. Всегда.

Митя в какой-то момент снял наушники и тоже прислушался к разговору. Ему было больно. Он пронзительно смотрел на меня, как бы пытаясь сказать: «Это все не так». Но не решался. Кроме этого паренек был простужен и периодически чихал. После каждого чиха бабка вставляла свое, с позволения сказать, лицо в проем между креслами и с удовлетворением маньяка в анатомичке чавкала: «Вот правду говорю», — и продолжала свой выпуск программы «Пусть говорят». Митя сдерживался, чихал внутрь себя, но иногда звук вырывался, и вновь жаба светилась радостью, легитимизируя наброс волею высших сил. Митя видел в своем чихании какое-то предательство отца, он после каждого появления бабки взглядом извинялся передо мной, мол: «Не правду говорит, не правду!»

Каждый безголосый крик сокращал жизнь будущего взрослого Мити, выжигал ему сердце, делал неврастеником, иссушал душу, а вот бабка, уверен, прибавляла еще год к своему очень полезному земному существованию. В какой-то момент мальчик усилием воли справился с рефлексом и затих. Бабка пару раз взглянула в щель крысиными глазками, проверяя, где застряла ее эзотерическая поддержка, но огнемет не выключила.

И тут я тоже вдруг захотел чихнуть. Не знаю, что со мной произошло. Может аллергия, может за компанию, но я начал набирать в легкие воздух, морщить лицо, характерно моргать, практически выстрелил и… увидел Митино лицо. Он умолял не делать этого, не участвовать в травле его отца, себя сдержать он-то смог, а меня-то как! В его глазах застыла беспомощность и какая-то безнадежность. Весь мир был против маленького мальчика. Я понял, что если подставлю паренька, то не прощу себя. Никогда я еще не замораживал воздух внутри носоглотки. Мне казалось я сейчас лопну, неразорвавшийся снаряд крутился волчком у меня голове, и я ждал, когда мозги разлетятся по вагону. Глаза вылезли из орбит, но мальчик так их гипнотизировал, что вдруг все прошло. Я расслабился. Мы оба улыбнулись. Мы ее победили. Не будет ей поддержки! Наша взяла!

И тут какая-то сука слева чихнула.

Старуха чуть ли не заорала: «Правду говорю». Я и Митя оба стали искать подонка, но он затихарился и больше не издавал ни звука. И правильно. Убил бы.

Через некоторое время мокрая от слез дочка\мама пошла в туалет. Она с тоской посмотрела на Митю, но не стала брать его с собой. Мальчуган заплакал. Завыл, точнее. Тихо так, заскулил, чтобы бабушка не услышала, наверное. Мне показалось, что слезы прожгут его сидение.

Я сидел с комком в горле. В голове стучало: «Что же ты делаешь сволочь, что же ты делаешь…..» Вспомнилось, что один раз уже повторял эти слова.

Не помню какой год. Я радостно живу на Караванной под самой крышей. Эх, было хорошо. Караванная. Крыша…

Еда квартиру не любила, и поэтому я периодически спускался в окружные шалманы с целью добычи мамонта. В соседнем доме располагался паб и там я регулярно убеждал себя в полезности для моего здоровья пива с сосисками. Кабачок невеликий, завсегдатаи узнавали друг друга в лицо и вскоре я познакомился с Бинго. Бинго получил свое прозвище за то, что постоянно говорил «Бинго». Даже когда ему приносили 0,5. Если честно, я забыл, как его звали в реальности. Да это и не важно. Он был выше меня, уже в плечах и шире в мыслях. Бинго рассуждал столетиями. Как-то мы пили в рюмочной на Пушкинской:

— Вот меня интересует, Пушкину сейчас важно, что он наше всё или нет? Нет, ну правда, вот он там сидит бухает с Дантесом.

— Почему с Дантесом?

— Ну а с кем еще ему бухать? Не с женой же. Дантес о нем всю жизнь думал, самые близкие люди, если не брать в расчет дуэль, но кто старое помянет?..

— Разумно.

— Так вот, бухает он с Дантесом, и тут им новости от нас утренние, мол Пушкин супермен, а Дантес скотина. Мне вот любопытно, это имеет для них какое-то значение или нет?

— Прости, а почему ты так паришься из-за этого?

— А ты не догоняешь?

— Нет.

— Это же сильно упрощает мою жизнь. Если Пушкину там все равно, то мне уж подавно можно не напрягаться в попытках оставить след.

Бинго залпом  убрал очередную сотку. Я воздержался. Мне стало вдруг неуютно от этой темы.

— А ты хочешь оставить след?

— Я начал об этом задумываться.

— Давно?

— С утра.

— Тяжелое утро было?

— Утро легкое, только если ты зря живешь. У нормального человека утро должно быть тяжелым. Да нет, утро было обычное. Деда тут встретил. Хочу комнату свою сдать, вот он меня и грузанул.

Я удивился. Бинго жил в отличной двухкомнатной квартире в соседнем со мной дворе. Она ему досталась от бабушки, и для двадцатипятилетного историка, рухнувшего в менеджеры какой-то бессмысленной конторы, такая жилплощадь должна быть пределом мечтаний.

— В смысле свою квартиру сдать?

— Нет, есть маза именно сдать комнату.

— Чтобы с тобой кто-то жил? На хрена?

— Да ты понимаешь, тут какое дело, иду я домой, а во дворе дед гуляет. Приличный такой в пиджаке, очках и с палочкой. Видит меня и спрашивает: «молодой человек, вы не в курсе, здесь никто квартиру не сдает во дворе?» Я сначала мимо ушей пропустил, а потом решил, дай разузнаю что к чему. Подумал, может сдам свою хату, но выяснилось, что деду квартира нужна на несколько часов днем. Ну женат он, я так понял, завел зазнобу. Судя по всему, отель дорого, а квартирка моя в самый раз.

— Так и сказал?

— Ну я спросил: «Из-за бабы?» Он говорит: «Да». Вроде как она тут рядом бывает и так всем удобнее. Просил не болтать.

— Ты не болтаешь, как я погляжу.

— Ой, да хорош тут мне дворянина включать, кроме тебя никто не знает. Вот всем интересно, с кем там у деда роман. Короче, подумал я, а чего мне комнату-то не сдать днем, и деньги не лишние и деда осчастливлю. С работы успею свалить еще. Мы с ним так умеренно выпили, все обсудили, как говорит наш начальник, «вин-вин ситуэйшн».

— А почему в итоге ты про след-то заговорил?

Бинго нахмурился, как будто я ему напомнил о зубном.

— Да мы с дедом разболтались у меня на кухне, когда квартиру показывал. Он какой-то ученый советский. Все разумеется накрылось, но где-то есть завод, на котором что-то работает, что он придумал. И я так понял, хреновина эта переживет и деда, и нас с тобой, потому что, разумеется, с тех пор ничего не поменялось на заводе. Так он гордится, что помимо детей оставил след. А я что оставлю? Ну хорошо, если детей, а в остальном, судя по нынешней ситуации, след будет, как от укуса комара: краткосрочный, но раздражающий. И тут мне показалось: выход есть. Если на том свете мне след не нужен будет, то на этом я как-нибудь с собой договорюсь. А вот если выяснится, что мне и там этот дед с вопросами своими неприятными являться будет, то как задним числом след нарулить? Поэтому я и напрягаюсь с утра. Завтра, думаю, работу по этой причине пропустить.

Я сразу решил, что не надо мне с таким дедом встречаться. Очень вредный для спокойной жизни человек. Тем не менее, однажды пересеклись. Эти минуты я запомнил на всю жизнь.

Как вы понимаете, Бинго сдал распутному дедушке одну из своих комнат. Борис Сергеевич устраивал любовь раза два-три в неделю, чаще всего в одно и тоже время. Предупреждал заранее о визите и оставлял после себя идеальный порядок. Нам даже как-то становилось стыдно за собственную расхлябанность и бардачность. Присутствие деда мы опознавали по вымытым чашкам, иногда бокалу, какой-то новой еде в холодильнике и открытым занавескам на кухне. Более всего нам хотелось выяснить, кто-же его избранница. Ну как так?! Палочка, очки и три раза в неделю. До подглядывания опуститься мы не посмели, но судьба решила все сама.

Борис Сергеевич был до предела педантичен и если предупреждал, что покинет обитель в шесть, то в шесть ноль одну можно было заходить в пустую квартиру. Мы с Бинго на теме следов в истории очень подружились и все чаще заменяли паб либо его, либо моей кухней. И вот как-то условно в шесть тридцать идем мы к нему в квартиру, зная, что дедушка полчаса как должен уехать. С нами в парадную заходит миловидная женщина лет тридцати, обычная такая, не описать иначе кроме как прохожая. Поднимаемся по лестнице и выясняется, что мы в одну квартиру. Сцена немее не придумаешь.

Мы тут же начали нагло изучать объект любви нашего жильца. Нет, ну прям хороша. И главное — никаких стеснений. Лицо даже не изменилось, когда мы встали у одной двери. Мы уже хотели как-то свалить, ну мало ли ошибся со временем Ромео, но не успели. Дверь открылась. Борис Сергеевич был в расстегнутой рубашке, бледен и измучен.

— Верочка, спасибо что приехала. Мальчики, простите, что задержался. Сейчас мне укол сделают, и я уйду. Извините, нехорошо стало. Да вы проходите в кухню.

Борис Сергеевич был один. Только стакан воды на столе.

— Борис Сергеевич, убьет это вас когда-нибудь. Ну я же вам уже сто раз говорила, так нельзя. Старый вы для таких волнений.

Мы тоже подумали, что как-то не очень изобретатель выглядит. Пора заканчивать с любовью. И тут же решили сами отжигать, пока вот такая с иглой не придет с того света вытаскивать.

Вера достала какие-то таблетки, штуку для измерения давления, шприц и увела деда в спальню. Вскоре они вернулись.

— Борис Сергеевич, всё. Хватит. Запрещаю как врач и как друг. Умрете прямо здесь, сгорите, а вы ей еще нужны, как-нибудь все образуется.

Борис Сергеевич опустил голову.

— Ну дай я последний раз и пойду…

Он подошел к окну, стоял без движения минут пять, смотрел куда-то во двор, хотя я не очень понимал, что там такого интересного.

Я тихо спросил Веру:

— Куда он смотрит?

— Можно я расскажу, Борис Сергеевич?

Дед посмотрел на нас печально-счастливыми глазами и разрешил:

— Да, теперь уж можно, все равно уезжаю.

— Внучка там его гуляет. У вас детский сад во дворике. Вот он и приезжает на нее смотреть. Родители так развелись, что их с бабушкой к внучке не пускают, только с судебными приставами, и каждый раз мамаша придумывает, как все сорвать. Вот он и ездит сюда все время. Сидит часами и смотрит, и смотрит…

Я никогда не слышал до этого, как стучит мое собственное сердце. Стучит в каждом капилляре. И стыд… Такой тупой сверлящий стыд. Я не выдержал:

— Борис Сергеевич… Зачем же… Это же… Это же так больно…

Борис Сергеевич взглянул в окно еще раз, надел пиджак, посмотрел на нас тепло и изменил мой мир:

— Как вас зовут?

— Саша.

— Больно, Саша, в пустое окно смотреть, а в это просто тяжело. До свидания, ребята. Верочка, давайте до метро вместе дойдем.

Борис Сергеевич вышел из квартиры и больше не возвращался.

Бинго долго молчал, а потом сказал то, что жило в моей голове: «Что же вы делаете, сволочи, что же вы делаете….»

Каждый раз, проходя этот двор, я смотрю на окно. Мне кажется оно выгорело, как волосы у маленьких детей, бегающих летом под солнцем. Они не знают, откуда тепло. Да им и не важно. Тепло, и хорошо.

Ну а солнце… Солнце рано или поздно сгорит, пытаясь нас согреть.

Платные чувства

Мне приснился кошмар. Если честно, я давно так долго не приходил в себя и не радовался, что все это иллюзия моего сознания. Итак, вот что причудилось. Пишу я как ответственный и сердобольный человек пост в защиту людей с ограниченными возможностями от произвола г-на Познера и г-жи Литвиновой. Раньше я ничего подобного не писал, так как не знал, что такие люди есть в нашей стране. Нет, я иногда видел странных пассажиров в метро на каких-то колясках, но думал, что им так удобнее, а тут прямо по телевизору и такое творится. Тут многие говорят, что шквал обвинений в адрес звезд вызваны зачастую возможностью наехать на звезду, а не желанием защитить. Это не про меня. Но сейчас не об этом. Написал я, стало быть, много яростных строчек, и вдруг у меня телефон жужжит. Эсэмэска пришла. С меня сняли 100 рублей в один из благотворительных фондов, помогающих именно людям с ограниченными возможностями. Я сразу в крик, звоню в ЖЭК, в банк и маме. Никто не помог. Пишу Цукербергу. Он разъяснил:

«Брат, мы очень ценим твое сочувствие и гражданскую позицию, но тем, кого ты защищаешь, будет гораздо теплее еще и от твоих ста рублей. Ты же не против? Тебе же не жалко? Ты же от души писал?»
Ну, я промямлил, мол, нет, не жалко — и тут как посыпались СМС! Списали небольшую, но сумму детям и родителям погибшего бойца одной из непризнанных республик. Его я героем назвал и несколько постов написал о том, каким он служит нам всем примером. Далее деньги с моей карты ушли адвокату женщины, посаженной в тюрьму за репост. Я тоже активно в сети возмущался. В РПЦ одновременно пять переводов, я что-то там очень буйно отстаивал — непонятно, правда, почему сняли еще и в пользу Общества борьбы с мракобесием, но думаю, это я выпил лишнего. Со мной бывает — иногда бросает в такие дебри совестливости… Ну, там по мелочи в несколько посольств, разумеется, и в итоге-то набежало! Реально две бутылки водки можно было купить.

В общем, плачу я теперь за любое сочувствие, а я очень сочувствующий человек: как, где и кого обижают — я в первых фейсбук-рядах. Но уже, конечно, не так регулярно мне неспокойно на душе. Раз в месяц — не чаще — защищаю кого-то. Но гложет мысль, терзает:

«Вот ведь тварь этот Марк, ну вот как так, он же душит свободу слова! Ну а если я просто поддержать хочу, но ста рублей жалко, что же мне теперь — заткнуться? Как внутри-то все сочувствие удержать?! Жить иначе зачем, если не сопереживать?»

Заплакал я и проснулся.

Нет, ну надо такому присниться. Теперь хоть спокойно всех снова поддержу. Повторюсь: я понимаю, что надо бы деньгами помочь, но как найти, куда их послать. Это нереально сложно, я пробовал, но не получилось, так что жду, когда Марк-батюшка все за меня придумает, а пока душой со всеми вместе и верю, что пост мой всем прибавит оптимизма и жизнелюбия!

Этюд эпистолярно-бордельный

Так уморил этот ванильный креозот в ленте, что повешу кое-что бордельное. Чтобы уравновесить.

Новичкам напомню, что было у меня в жизни интереснейшее журналистское задание: питерские публичные дома. Истории, подслушанные на местных кухнях вошли и в книгу, но это премьера. Ждал восьмого марта. Она праздничная. Короткая. Честная, а не как в этих смсках приторных.

В домах терпимости тоже отмечают Международный женский день. Ряд клиентов заезжает исключительно с целью поздравления. Цветы, подарки, напутственные речи и никакого секса. Времени нет. Ну к вечеру, конечно, собирается небольшой квартирник отъявленных негодяев, а вот днем все как у секретарши директора: очередь бессмысленная и бесконечная.

Около пяти вечера заехал к одной из фей ее несистемный клиент. Ну то есть не приличный семьянин, являющийся раз в неделю, а плохо предсказуемый подлец и мерзавец. То неделю не выкуришь из пространства, то целое лето ни слуху, ни духу. Cashflow не спланировать. В этот раз тоже ворвался без звонка, на голове снег, в голове ветер. Даже имя говорящее. Вася.

«А я мимо ехал, дай, думаю, поздравлю, и, надо же, твоя смена, а то Новый год-то закосил»
«Я бы даже сказала, задушил» 
«Ну не успел я, мы куда-то там срочно улетали, зато сейчас я как восьмимартовский Дед мороз»

Товарищ приволок какой-то невообразимый косметический набор, сертификат на салон красоты и торт.

«Да я с вами диабет заработаю или прыщами покроюсь, но худшее это цветы, вот, что мне с этой оранжереей делать, лучше бы деньгами, ей-богу». В комнате у девушки было букетов десять.

Гость как я уже сказал, был на редкость дезорганизованным и сумбурным человеком, поэтому моментально предложил следующее.

«А давай я у тебя куплю их, мне куче народа нужно дарить цветы сегодня, а в цветочных очереди на час»

Сделку оформили без нотариуса, о цене не спорили. На следующий день креативный даритель явился с шампанским и рассказал, как он стал чуточку седее.

Выходя из борделя, Вася дал себе слово, что жене все-таки купит букет в нормальном цветочном магазине. Он очень старался обещание выполнить, даже решил в какой киоск заедет, но не хватило денег. А кредитку принимать отказались. Ломиться куда-то стало неожиданно лень и это божественное чувство победило разум и совесть. Маэстро решил не поздравлять сестру, один веник у него оставался, и он поехал сразу домой. Букет, надо отметить был прекрасен. Гораздо лучше, чем могла бы получить так сказать, половинка нашего героя, если бы он выбирал его сам. Жена была в восторге и сразу же пошла делать из него икебану. Ну то есть что-то там резать, чистить и закатывать в банки, как грибы, чтобы цветы стояли в вазе года три минимум. Этот женский феномен необъясним. Его просто нужно принять.

Вася переоделся в домашнее, сел за условно-праздничный стол, налил вина и увидел, как жена входит в комнату со слезами на глазах и с запиской в руке.

Как это часто бывает в таких ситуациях, мужское лицо само принимает правильное выражение радостного придурка и не снимает его пока по нему не начинают бить. В то время как Васино левое полушарие клялось всем богам держать слово, данное хотя бы себе, правое пыталось угадать, что же в записке и составить сценарий обороны. Но что пишут проституткам на Восьмое марта парень не знал, а время на ответ стремительно заканчивалось.

Жена села напротив, подняла бокал и предложила тост:
«Давай за тебя сначала, за лучшего из мужей»

Лучший из мужей понял, что ситуация гораздо хуже, чем можно себе представить. Если бы на него сейчас наорали или даже вмазали пощечину это означало бы, что обида тяжела, но излечима, а вот такой сарказм свидетельствовал о полном провале.

Лицо все еще не могло ничего выговорить, его хозяин автоматически чокнулся, проглотив вино вместе с бокалом.

«Вот честно, ты хоть и бестолочь, но написал лучшее, что мог. Каждая женщина о таком мечтает, и главное ведь, запрятал записку, я случайно нашла, и на принтере напечатал, вот лентяй, хотя с твоим почерком я тебя понимаю»

Пока муж прожевывал бокал, оба полушария медленно, но верно осознали, что их не разрубят топором, и записка в букете содержит что-то приятное и универсальное. Но стало любопытно, что.

«Что правда, что ли?» умиление в глазах женщины не проходило.

Правду Вася не знал.

«Конечно!»

«И не думай о деньгах, ну сколько можешь столько и зарабатываешь, я же слава Богу не за деньги с тобой сплю» 
Василию снова стало дурно.

«А текст в записке отличный, и знаешь хуже было бы наоборот, тебе любая женщина скажет»

На Васиных мозгах можно было уже жарить бекон. Он стремительно напивался, чтобы хоть как-то выйти из реальности.

«Слушай, а подпиши ее, пусть хоть детям на память останется. Вырастут отдадим в качестве рекомендации к употреблению»

Уши Васи горели как кремлевские звезды. Теперь просто стало стыдно. Полупарализованными руками он взял записку.

«Ты мой лучший секс, я твой худший кошелек. Спасибо, что терпишь. С 8 марта!»

Эпилог.
На следующий день Вася явился в бордель. Им двигало, прежде всего, чувство справедливости. Он очень переживал, что такое многозначительное послание не дойдет до адресата.

Хозяйка букета объявилась к вечеру. Во время рассказа она испереживалась не меньше, чем Вася. Когда он, наконец озвучил послание, куртизанка замерла, задумалась…
«Опиши-ка букет…»

Вася, как может мужчина, справился.

«Зеленый такой….с претензией»

«Вот ведь козел, за четыре раза мне уже должен! Романтик тоже мне! Вчера божился, что последний раз, шутил, что Восьмого марта можно и по любви. Два года уже мучается мужик. Ему даже кредит на меня открыли»

Уши Василия снова пылали. Он сказал, что, пожалуй, завяжет с платным сексом и выскочил из квартиры. 
Петербург. 2006 год.